понаедыше, который и был-то в секте всего неделю, не больше, да мало ли, сколько их у него бывало на том этапе, когда ещё ни дворца не было, ни связей, ни денег. Кто-то просто ушёл, кто-то умер, кого-то убили. Колоднов возник перед Ногиным как немой укор, стыдное воспоминание о том дурацком десятилетии, когда сам Ногин три раза чуть не умер от наркоты, дважды его пиздили ногами неизвестные люди, выскочившие из машин (это, кстати, ещё больше уверило его в холодной абсурдности мира, – оба раза просто останавливалась машина, вылезали какие-то мужики, совершенно не похожие на бандосов, скорее – на обычных заводских работяг, толкали Ногина на снег и начинали без всяких обвинений или претензий пинать его ногами, во второй раз сломали два ребра), один раз в него чуть не попали из пистолета, когда обстреливали чужой автомобиль. Теперь Ногин был уверенный, крепко стоящий обеими ногами на земле человек, да и Колоднов стоял на земле, пусть и не так прочно, как Ногин, но всё же не шатаясь. Он не набивался в гости, но и не сторонился Ногина, когда они изредка пересекались в кабаках, на заправках, в супермаркетах, просто обменивались приветствиями. Сперва на общем собрании Ногин хотел предложить убрать Колоднова, съесть его и забыть, что когда-то был такой случайный член секты, но не решился. Это бы всколыхнуло общую память о том, что были ещё и другие такие захожие, и некоторые из них до сих пор бродят на свободе, живые и здоровые, кто-нибудь, возможно, вообще за границей, и что будет, если один из них возьмёт да напишет воспоминания или даже чёрный роман, действие которого будет происходить в мрачном Помосковье, никто бы не смог с точностью предположить, но то, что хорошего точно ничего не будет, отлично поняли бы все. Поэтому Ногин ничего не говорил о новом отдалённом соседе примерно год, но к тому времени его уже приметил Барханов и даже стареющий Еловин, который выбирался из резиденции раз в месяц, однажды, выехав за покупками, наткнулся на кого-то смутно знакомого, кого-то будто из прошлой тоталитарной жизни, когда они все читали не самиздатовских интеллектуалов, а – настоящих, западных, непереведённых. Этот полузнакомый тип стоял у стойки с рыбными консервами и придирчиво осматривал жестянки с килькой в томате. Еловин отчего-то испугался и поспешил вернуться домой, так и не купив себе сладостей, до которых был большой охотник. В этот вечер он выпил несколько стаканов пустого чая (сладкий чай он терпеть не мог, даже вприкуску, предпочитая чередовать простую крепкую горечь с тающим шоколадным покрытием конфет и мармеладной мякотью) и пошёл к Ногину, а у того уже как раз сидел Барханов. Все трое поняли друг друга с полуслова и решили, во избежание лишних тревог, пригласить Колоднова на очередной совет, как будто он и не отсутствовал прошедшие девять лет неизвестно где, в какой-то своей медвежьей перди. Колоднова известили, подкараулив на заправке. Тот охотно принял приглашение, и философское ядро секты и успокоилось (ну вот, судя по всему, совесть и прочая херня Колоднова не мучает) и заволновалось (а вдруг этот опасный нищеброд захочет их шантажировать? ведь если они пожалуются на него спонсорам, те могут очень серьёзно напрячься: что это за организация, которая не может разобраться с собственной безопасностью?! к тому же, изначально они, выходит, и не были такими секретными, как нам рассказывали, заходи-выходи, кто хочет, где мы вообще состоим, господа?!) одновременно. Однако на первый раз всё обошлось. Общество обсуждало административные вопросы, распределение поступивших финансов и расписание ближайшего мероприятия. Жертва была уже присмотрена в одном из тусовочных заповедников, с ней уже познакомился основной загонщик, тридцатилетний Владислав, и даже успел предложить ей то, в чём жертва сильнее всего нуждалась, – работу («Будешь элитной уборщицей», – говорил Владислав, – «у нас буржуи порядочные, не то, что эта шваль вокруг, чаевые оставляют будь здоров»), вот тут и начал подвякивать своё Берсенев. На него, как заведено, никто не обратил внимания. Только Колоднов. Он вежливо уклонился от участия в мероприятии, сказав, что есть дела, чтобы их отменить, нужно будет много чего-нибудь врать, причём виртуозно врать, а он этого не умеет, но попросил позвать на следующее совещание. Там он и рванул. Когда шло обычное обсуждение насущных проблем, он молчал, потом дали высказаться Берсеневу, а потом Колоднов вышел из тени, в которой просидел весь вечер, неторопливо потягивая вино, положил руки на стол, обвёл всех взглядом и сказал: «Да, трупы с вырезанными дырами приоткрывают вход куда-то туда, я не знаю, как это лучше назвать. Но что открывается в тот момент, когда жертве перерезают горло? Ровным счётом ничего. Зачем нам вообще рисковать чем-то и убивать, тратить силы и средства на такую ерунду? Ведь каждый день умирают люди, очень много молодых. Дайте мне двух парней покрепче, и я ограблю морг, вынесу подчистую всё, что можно съесть без ущерба для здоровья». – Все тогда опешили от этой речи. – «Или даже так», – продолжал Колоднов, словно бы и не замечая недоброго молчания, – «давайте купим кого-нибудь в окрестных моргах, пошлём туда мальчишек работать обмывальщиками… Обмывателями? В общем, теми, кто трупы моет. Так у нас всегда будет информация, кто поступил, когда. А потом положим всех, кого выкрадем в погреб, и это будет наш стратегический запас. Можно будет полгода новых не искать. Вот ты же говорил», – он повернулся к Ногину, – «что нужно спокойно играть в эти дурацкие игры? Разве ты не видишь, что тут козыри сами в руки идут?» – Ногин позеленел (он опять-таки об этом не сказал, но я это прямо увидел): уже второй раз его слова перетолковывались безответственными мерзавцами, которые хотят использовать их в своих интересах, сперва Мотин, теперь этот выродок. Он посмотрел на двоих молодых, допущенных на совещание (один из них был тот, кто через некоторое время увидит пленника, сжимающего член, который ещё налит кровью, но вот ещё пара секунд, и начнёт опадать, превращаясь в сосиску, не годящуюся в качестве символического фаллоса), и подумал – а не дать ли им приказ прямо сейчас накинуться на выродка, заломить руки и держать, пока Ногин будет перерезать ему горло ножом. Ногин поискал глазами нож, а ножа-то и не было. Были столовые и тупой хлебный нож, а нужен ведь кинжал или тесак! Конечно, есть на кухне, но идти на кухню, пока Колоднова будут держать… нет, это ниже его достоинства, я буду как придурок, понял Ногин. Над ним словно кто-то издевался: много лет назад, почти двадцать уже, топор сам нашёл его, а тут какой-то сраный нож спрятался! Тем не менее, из положения надо было как-то выходить. Еловин, его фактотум и ближайший наперсник (он был старше Ногина и даже в некотором роде являлся его учителем, но теперь их отношения поменялись; он подарил однажды Ногину очень дорогой топор ручной работы с металлической ручкой, инкрустированной драгоценными камнями; на нём было написано: «Ученику от превзойдённого учителя»), встрепенулся первым и задыхающимся голосом стал разбивать в пух и прах зарождающуюся на глазах новую ересь. Поедание трупов, пусть и в высшей степени свежих, но умерших не от твоей руки, лишает весь процесс удовольствия охоты, превращает его из благородной игры в какую-то бездарную возню с непонятными объектами. С таким же успехом можно вырезать ровные куски из деревьев или выбивать кирпичи из стен. Перед тем, как съесть, человека нужно выследить,