– Это демонстрация полнейшего непонимания всей глубины и ужаса половых отношений, – подъелдыкивал Еловин. – К тому же вы не понимаете и малой доли того, что открывается при вглядывании в человеческую половую систему, в бездны, в чёрные дыры, откуда на нас смотрит тот хтонический мрак, из которого мы все появились…
Только Залягвин и Макс не обращали на Колоднова никакого внимания. Они спокойно пили чай, предоставив учителям самим разобраться с нанесённым оскорблением. Никакой ценности для них эта перепалка не представляла.
– Хорошо, вернёмся тогда к проблеме жизни, – продолжил Колоднов, когда все немного успокоились. – Раз уж мы рассматриваем Жизнь в целом, не ориентируясь на мелкое «животное копошение», как вы удачно выразились, то надо принять во внимание, что главной особенностью так называемой Жизни является растворённость в ней смерти, множества отдельных маленьких смертей, из которых вырастает новая жизнь. В принципе Жизнь, если абстрагироваться и попытаться представить её непознаваемую суть, предстаёт как непрерывный процесс самопоедания и самовосстановления. Отдельные кусочки умирают, и из них тут же вырастает что-то новое. Трупы способствуют произрастанию плодов и трав, плоды и травы способствуют росту скотов и человеков, которым суждено вновь и вновь превращаться в трупы, разве не так?
– Вы всё слишком утрируете и упрощаете, – проворчал Ногин.
– Таким образом, мы с равным успехом можем отталкиваться от любого члена этой бинарной оппозиции. Мы можем вглядываться в живое существо как в предтрупное создание, а можем смотреть на труп, как на источник жизни, силы и энергии.
Дальше он говорил о фиксации убийц на отождествлении с непознаваемой Жизнью (они как бы присваивают себе её право даровать смерть). Убийцы согласились с отдельными пунктами (да, в момент убийства происходит волшебное вхождение в мастерскую Жизни, сказал Барханов, мы словно присаживаемся на тот мифологический престол несуществующего Бога; нет, я ни на чём не фиксируюсь, наотрез отказался от предложенного описания Ногин, я просто делаю своё дело честными трудовыми руками, не осознавая себя и этот паскудный окружающий мир, различий между трупами и жизнью я не вижу; я не отождествляюсь с Жизнью, но я глубоко и пристально вглядываюсь в её разверстые ложесна, которые являются вместе с тем и её Ликом, бормотал Еловин), поругивали само противопоставление жизни и смерти (я так и не понял, что им не понравилось, учитывая их прежние рассуждения; наверное, то, что оно исходило от Колоднова) и начинали выказывать признаки усталости.
– Миша, – спросил внезапно Ногин, – а ты не хочешь вина?
– Я за рулём, – ответил Колоднов. – Впрочем, тут ехать недолго, почему бы и нет…
– Макс, – повернулся главканнибал к отрешённому помощнику, – принеси-ка нам вина.
– Роман Фёдорович, вчерашнее всё закончилось, а новых закупок мы ещё не делали. Разве только завтра…
Повисла неловкая пауза. – «Ой, как невежливо получилось», – сардонически ухмыльнулся Даня.
– Тогда давайте ещё чаю, – сказал Колоднов.
За чаем все молчали. Казалось, все по десятому-двадцатому разу играли безобразный скучный фарс, и всем резко, в одно мгновение опротивело в нём участвовать. Каждый занимался своим. Барханов о чём-то шептал Ногину, пока тот подпиливал ногти ножичком с перламутровой рукоятью, Еловин дремал, роняя голову и вздёргивая её, так что она всё ближе и ближе подлетала к скатерти (я подумал, что вот-вот она наконец приложится рылом о столешницу, но в очередном полёте голова плавно притормозила и мягко приземлилась, словно на подушку), Макс и Залягвин куда-то вышли. Колоднов молча хлебал чай с рафинадом вприкуску (это был первый человек, пьющий чай таким образом, которого я видел вживую; он будто вышел из старорежимной книги, созданной в те времена, когда все вокруг так делали).
– Слушай, а ты куришь? – он внезапно повернулся ко мне.
– Да, – я запнулся. Курил я много и непонятно зачем. Сегодня с утра я не выкурил ни одной сигареты, хотя раньше и представить не мог такого дня.
– Так пойдём покурим, – Колоднов толкнул меня локтем в бок. – Эй, Роман, у вас здесь не курят?
– Курят, – Ногин поморщился. – Но только в дни закланий, я не могу запретить гостям курить. Если ты хочешь…
– А что же ты так? Людей ешь, а запретить курить не можешь, – Колоднов ехидно улыбнулся, отчего Ногин ещё больше сморщил нос. – Тогда я с молодым на улицу пойду.