Он встал, и я нерешительно поднялся вслед за ним. Не оглядываясь на двух бодрствующих людоедов и одного прикемарившего на столе, а также стараясь не смотреть на двух гвардейцев. Колоднов уверенно прошёл через пышную прихожую (там стояло чучело медведя, из раскрытой пасти которого высовывалась человеческая кисть; я мог только надеяться, что она искусственная), вышел на крыльцо и пошёл к своей машине, старенькой потрёпанной девятке, самоуверенно стоящей сбоку между максовым саабом и чёрным лендровером (наверняка на него пересел из опеля Ногин). Уже у самой машины он развернулся и посмотрел на меня. Я застыл на пороге в домашних тапочках-бульдогах. С одной стороны, я как-то бессознательно боялся переступать порог дома, словно, сделай я это, в меня тут же начали бы стрелять, а с другой – сработал рефлекс не выходить из дома в домашних тапочках, даже на лестничную площадку я всегда шёл в уличной обуви.
– Эй, а ты чего там? – крикнул мне Колоднов. – Курить не будешь, что ли?
Я машинально сделал первый шаг, который дался мне очень тяжело. Словно бы я ступил на другую планету. Пошёл дальше. Как только я подошёл к машине, Колоднов открыл дверцу и стал рыться в бардачке.
– Где же они? – бормотал он. – Ведь тут где-то оставил, старый дурак…
Постепенно он залез в машину целиком, сел на водительское место и продолжил шарить в разных закутках.
– А ты чего стоишь? – он посмотрел на меня так, словно я только подошёл неизвестно откуда. Я не нашёлся с ответом. – А ну залезай, искать поможешь, – и резко схватил меня за руку, втаскивая в машину. Я больно ударился лбом о крышу.
– Ой, блядь, – поморщился и на автомате залез на сиденье рядом с Колодновым.
– Пристегнись давай, – посоветовал ересиарх. – С ремнём сигареты легче ищутся, – и нажал на газ. Машина медленно поехала к воротам. Колоднов посигналил. Гвардеец в беретке открыл ворота и пропустил нас. Я не знал, пригибаться ли мне или вести себя, как будто ничего не произошло. Мы выехали, подскакивая и переваливаясь, к более-менее ровной дороге и рванули. Колоднов одной рукой вынул из нагрудного кармана куртки пачку красного «Marlboro».
– Вот они где были, – сказал он. – В куртке моей. Ты прикинь?
Я вынул сигарету и закурил.
– Тьфу, чёрт, давно таких крепких не курил, – подавившись крепкой затяжкой, я закашлялся.
– А ты не затягивайся, – посоветовал мой новый похититель. – Сигареты не для школьных выебонов придумали, а для насыщения организма вредным никотином.
– Куда вы меня везёте? – спросил я его. Мимо с обеих сторон проносились ряды чёрно-белых елей, которые изредка расступались, чтобы открыть чёрную поляну. Время от времени попадались дома, некоторые гораздо хуже Ногинского, а некоторые вполне ему под стать.
– Куда-куда, в Зайцево, конечно, к себе, – Колоднов приоткрыл окно, чтобы стряхивать пепел, и я съёжился от холода.
– В Зайцево?
– Ну да, в Зайцево. Это недалеко. Здесь Шапошниково, а там будет Зайцево.
23
Шапошников и Зайцев были выпивохами, развратниками и дуэлянтами. Денег у них особо не было, поэтому пили, что придётся , а развратничали с собственными крепостными, которым можно было не платить. Шапошников любил девок в теле, а Зайцев – мужиков в бороде. Друг другу они приходились какой-то отдалённой роднёй по линии одной из прабабок, дружили и всегда стояли один за другого горой. Когда какой-то захудалый помещичек, их же круга, попробовал высмеять содомские склонности Сергея Игоревича Зайцева, на дуэль его вызвал Шапошников (сам Зайцев относился к своему греху со всей возможной серьёзностью, многажды пытался отмолить его и никогда не обижался на оскорбления, ибо и сам чувствовал себя неполноценным); он отстрелил насмешнику кончик носа, чтобы тот не совал его в чужую постель. Зато когда Александра Андреича Шапошникова уличили в неуплате давнего карточного долга, за друга вступился Зайцев. Его противник лишился большого и указательного пальцев, чтобы те не лезли считать деньги в чужой карман. Шли годы, а друзья всё не старели, всё так же портили девок и мужиков, умножая приплод и улучшая породу (Шапошников позволял себе, на правах друга детства, подпустить Зайцеву шпильку: мол, тот, в отличие от самого Шапошникова, растрачивает семя попусту, никаких новых душ бородатые мужики ему в брюхе не принесут). Всё закончилось во второй год по отмене крепостного права, которой друзья словно бы и не заметили. Шапошников впервые решил жениться, причём по любви (раньше он неоднократно пытался приволокнуться за дочками из хороших семейств, за которыми давали деревни и деньги, но все отцы семейств, зная его привычки, вежливо отказывали) – на мещанке, осиротевшей купеческой дочери Соне. Естественно, они спали до того как стареющий ловелас сделал предложение. Вот тут она его и огорошила. Всяко бы хорошо было, сказала она, только мне надо подумать, кого из вас предпочесть. Из кого это из нас, удивился Шапошников. Из тебя и твоего друга, ответила Соня. Шапошников ходил к своей зазнобе по вторникам и четвергам, а по понедельникам, средам и пятницам её навещал Зайцев, который впервые полюбил особу противоположного пола и был как на седьмом небе (счастье это чуть портил тот факт, что даже в отношениях с женщиной он предпочитал «узкую тернистую тропку широкой удобной дороге», как отметил в частном письме). Так Шапошников и Зайцев впервые вышли к барьеру лучший друг против лучшего друга. Выйдя, они дождались секундантского сигнала, затем развернулись и перетаптывались на месте минут десять, пока Шапошников наконец не выстрелил. Стрелял он себе в висок. Через пару минут, которые Зайцев провёл возле трупа, выстрелил и он. Вот и всё, что осталось от хозяев «деревни Шапошникова» и «деревни Зайцева» (так они были отмечены на карте конца электрического века). Соня, говорит легенда, утопилась в лесном озере. Соня, говорят сухие факты, жила в своём доме ещё шесть лет, торговала галантереей, разорилась и уехала в неизвестную Америку, так что всё равно считай что пропала.