Всё это мне рассказала безумная (наверное, она всё-таки была в своём уме, но немножко не от мира сего) краеведша (Колоднов называл её краеведицей) Александра Алсуфьева, которая зашла к нам в гости на третий день моего пребывания в колодновских апартаментах. Алсуфьева знала много таких «романтических историй», выуженных из газет, дневников, пасквилей и письменных вызовов на дуэль. Она была большая, грузная, с очень специфическим пронзительным голосом. Колоднов предупредил, чтобы я ни в коем случае не говорил ей, откуда я взялся. Она ничего не знала об агностиках-каннибалах. Выдумать их из больной головы, как я, к своему счастью, не могла.
История не произвела на меня большого впечатления. Раньше бы, наверное, позабавила, но теперь меня волновали совершенно другие вещи. Сразу, как мы приехали, миновав заправку, сельский ночной ларёк, забитый сигаретами и бухлом и проехав ещё пару километров по шоссе, Колоднов пристегнул меня наручниками к кровати.
– Ты, главное, резких движений не делай, – предупредил он меня.
– Каких ещё движений, блядь?! Я запястьем пошевелить не могу…
– Вот и не шевели. Просто лежи и не волнуйся, – посоветовал Колоднов. – Ссать хочешь?
– Да, – я поморщился от боли.
– Ну, иди поссы, – и он расковал меня, а потом опять приковал. И заснул. Я тоже заснул. А что ещё делать, когда тебя к кровати приковали?
Утром Колоднов объяснил мне смысл моего нового умыкания.
– Понимаешь, – он задумчиво посмотрел куда-то в сторону. – Ты им зачем-то нужен, мне парень один вчера рассказал, из ихних. Вот я и взял тебя, так, на всякий случай. Возможно, получится тебя обменять.
– На что ещё обменять?
– Ну, на какие-нибудь верные гарантии… Возможно, они вообще меня оставят в покое…
– Они мне говорили, что это вы их в покое не оставляете, – я потёр руку. Запястье ныло и зудело.
– Я? – Колоднов усмехнулся. – Да в гробу я этих уродов ебал. А что мне оставалось делать, когда они пригласили меня на своё идиотское совещание?
– Вы могли бы не ходить на него, отказаться…
– Э, нет, милый мой. Тогда бы меня быстренько убрали, сказали бы, что я предатель идеи или что-нибудь ещё в таком же духе.
– Вообще-то, они весь год, как вы сюда переехали, думали, что с вами делать и не решались убрать как раз по той причине, что это с их идеями плохо связывается. Боялись начать поедать своих.
– Ну, милый мой, ты их просто не знаешь. С ними надо только так, брать за горло, но не слишком сильно давить, чтобы руку сразу не отхватили. Вообще, что-то есть идеальное в такой ситуации, когда твоя рука на их горле и ихняя на твоём. Вот так и стоим и ничего не делаем…
– А почему вы просто не уехали? Почему бы вам не продать тут всё и не уехать?
– Лень, – Колоднов так добродушно улыбнулся, что я не нашёлся с ответом. – Вечная русская лень…
Ересиарх брезгливо выкинул мои бульдоги, изгвазданные в грязи, и выдал новые тапки, вернее, старые – потёртые, замуслившиеся, пропитанные потом чужих ног и с дырками для больших пальцев, – определил мне посуду (точнее, показал свои тарелку, блюдо и чашку, и сказал: «Вот это – мои. Не трогать! Понял? Не трогать!!!»), мы позавтракали, потом я погнал его в районный центр за контейнером для линз, сославшись на Женевскую конвенцию; он, ворчливо матюкаясь и брюзжа, приковал меня и я ещё час провёл в тоскливой полуподвижности, жалостливо свесив окольцованную конечность и разглядывая свободную длань (не узоры же на стенах рассматривать), потом Колоднов меня снова расковал и засел за телевизор, попросив не отвлекать его и не сваливать.