– Ты ведь не свалишь, а? – он испытующе смотрел на меня в упор. Вопрос был задан умело. Ответить: «Нет, я обязательно свалю», – я не мог. Сказать, что, конечно же, я буду тише воды ниже травы дожидаться своей участи в одиночестве и даже помыслить о побеге не вздумаю, я тоже не мог.
– Что мне на это ответить? – спросил я.
– Да ничего не надо отвечать. Это риторический вопрос был. Просто сиди пока тут и никуда не девайся. Ты ведь куда-то на неделю уехал, разве не так? Представь, что будет, если ты сейчас домой завалишься, все эти спросы, расспросы, объяснения, почему вернулся, почему вообще уезжал… К тому же они опять за тебя возьмутся, у них сил для этого достаточно, заодно меня прижучат, почему спиздил пацана да упустил… Тебе это надо?
Похоже, он был прав.
В итоге, большую часть среды мы провели в разных комнатах. Я – на кухне, он – в комнате у телевизора. Изредка ересиарх переключался на интернет («Ты туда не лезь», – сказал он мне, – «там только сплошной срач всех со всеми и педофилия, нечего там тебе делать»). Первое время я его несколько дичился. Колоднов казался мне таким же как те, ну может, чуть более вменяемым. Однако мало-помалу мы начали общаться (сперва – на нейтральной территории, непосредственно за кухонным столом, – и в нейтральное, доброе время – во время вкушения пищи и заваривания чая; если общение захватывало его, он оставался или я шёл вслед за ним в комнату и телевизору тогда подрезали язычок пультом, в итоге звучали мы, а он лишь бестолково мерцал, отбрасывая цветные тени на комнату) и сразу же заспорили, тут я и убедился, что он совсем другой. Нет, он тоже, конечно, был фриком, однако совершенно безобидным. Пожалуй, я впервые в жизни общался со старорежимным русским интеллигентом, не представителем среднего класса и не с высоколобым интеллектуалом, специалистом в своей узкой области, а с полуюродивым человеком из народа, готовым спорить на любые темы (иногда поочерёдно отстаивая совершенно полярные точки зрения). Кстати, сам Колоднов считал, что генезис русской интеллигенции восходит к крестьянским бунтам, начавшимся сразу после объединения страны и реформы православия. Первыми интеллигентами были раскольники, готовые сжечь себя за два перста, и хлысты, предвосхитившие рейверский танцевальный экстаз, а заодно обожествившие друг друга.
– Ну, обожествление себя кто только не практиковал. Это и у Кроули есть, – заметил я ему. – Каждый мужчина и каждая женщина – это звезда.
– Это всё не то, – возмущённо замахал руками Колоднов. – Это всё от ума придумано. Все эти ваши Кроули и Лавеи, они на самом деле не протестовали, они душой не чувствовали этот окружающий гнёт. К тому же они что, они ведь обычные умники, начитавшиеся в университетах древних текстов и решившие с ними поиграться, больше ничего. Это от головы всё: в церковь скучно ходить, помолюсь-ка я лучше Сатане, так веселее.
– Кроули и Лавей как раз из народа были, между прочим. И к Сатане они пришли разными путями, далеко не от скуки. К тому же к Сатане только Лавей пришёл, Кроули пришёл к Кроули.
– Вот тут как раз большой вопрос возникает, кто к кому пришёл. И не больше ли тот Кроули, к которому пришёл Кроули, похож на Сатану, чем Сатана Лавея, – здесь Колоднов в очередной раз переключил разговор, и мы говорили уже о Сатане.
Все наши разговоры были легковесными – парящими, перепархивающими с цветка на цветок. Мы по очереди меняли направление, уцепившись за новые фамилии и факты, всплывшие на поверхность. Впрочем, иногда случались контрапункты, которые управляли разговором, настойчиво появляясь то тут, то там, возвращая подзагулявших собеседников к себе. Однажды мы долго говорили об агностиках-каннибалах, делились мнением о сумасшествии Ногина и об отмороженности его молодых последователей (я удивлялся тому, как они могут видеть в Ногине вождя и гуру, ведь он совершенно непоследователен, да и какой-то чёткой доктрины у секты нет; у них нет даже хотя бы общих представлений). Контрапунктом этого разговора был непосредственно акт поедания человеческого мяса. Сперва я рассказал о своих прежних рассуждениях на эту тему и о том, как меня стошнило при столкновении с физическим, а не умственным каннибализмом.