В общем, по этому поводу мы ни к какому соглашению не пришли. Зато я узнал, что Колоднов человечьего мяса в день своего принятия в секту так и не попробовал.
– Это было бы интересно, наверное, – задумчиво сказал он, поморщившись от сигаретного дыма, – так же, как…
– Слушай, а вот почему в комнате, где несколько, двое и больше, курят, чужой дым всегда очень неприятен, а свой, даже если в глаза попадает, воспринимается спокойно так, без напрягов? – я его перебил.
Нет, я не хотел менять тему, просто само так высказалось. Колоднов обиделся и хотел уйти обратно к телевизору, но всё-таки задержался и вскоре вернулся к мыслям, которые я сбил.
– Это как педерастия, наверное. Интересно так иногда прикинуть: а вот не трахнуть ли какого-нибудь паренька, с бабами-то я по-всякому пробовал, а тут что-то новое, неожиданное. Подумаешь так, но дальше мыслей ничего не идёт… То же и с людоедством. Тоже ведь новый опыт, что-то запредельное, но когда оно совсем рядом, вот бери, как-то не хочется…
В этом сравнении я почувствовал завуалированную не то насмешку, не то угрозу, но смолчал. И не испугался, и не обиделся. За последние дни я как-то разучился испытывать сильные эмоции по мелочам.
– А как же вам это с рук сошло?
– Да я взял тарелку, что-то там пожевал… Там же ещё старое здание было, не было всей этой роскоши, и мы ужинали человеком на открытом воздухе, кто-то вино пил, все ходили туда-сюда… Ну я взял и незаметно тарелку в кусты опорожнил.
– Ничего себе… То есть они даже не смотрели за тем, как новый адепт вкушает первое причастие? Это ведь такой важный момент должен быть, как конфирмация у католиков или бар-мицва…
– Да они все пьяные были в жопу. Ну, может, не в жопу, но в пол-жопы – это уж наверняка. Я и сам неплохо тогда с ними выпил. Ногин что-то базлал, смеялся и всем что-то рассказывал, потом они труп жечь пошли, я тоже не стал смотреть. Доволен был, точно помню. Как ребёнок, который выкинул манную кашу в мусоропровод и дёргает маму за юбку – дай конфет…
О съедобности людей мы больше не говорили. В итоге мне стало казаться, что мы оба чувствуем правоту друг друга и даже можем нащупать то место, где его правда накладывается на мою, можем схватить эту область взаимного пересечения правд и озвучить общее, устроившее бы обоих, мнение, но то ли не хотим этого делать, то ли просто ещё не время.
– Слышь, Колоднов, – я постучал по косяку двери, отвлекая его от ситкома про школьников и школьниц (он его очень любил, потому что считал себя знатоком школьных проблем, а в ситкоме происходила какая-то хуйня: никто не принимал наркотиков, никто не совращал одноклассниц, вообще не происходило почти ничего интересного, чуть ли не главной интригой было подбивание клиньев завучихой под физрука втайне от мужа – учителя истории, – «Как ты вообще смотришь эту хренотень?!» – вознегодовал я, когда посмотрел с ним одну серию, – «Во-первых, я смотрю строго через три серии, это добавляет в восприятие неожиданность», – ответствовал Колоднов, – «Во-вторых, это говно как раз и интересно своим жизненеподобием. То, как они говорят, то, чем они маются на переменах и после уроков – это общая социальная иллюзия, которой пытается жить население. В этой школе нет межэтнических конфликтов, в ней нет размежевания территорий по признаку пола, здесь не найти авторитарных лидеров с прихлебателями, которые подмяли под себя остальных. Точнее, они здесь есть, но в очень разбавленном, обезжиренном и обескровленном варианте. И вот тут самый смак. Все понимают, о чём это, догадываются, что что-то такое происходит с их собственными детьми, братьями, сёстрами, кузенами, внуками, кем угодно. Но предпочитают думать, что это всё так же мягко, легонько и слабенько, как здесь показано. Это как если бы сняли сериал про то, как Ногин людей ест, охотится на них, выслеживает, подманивает, но при этом жертвы идут под нож с прибаутками, хохмочками, не боясь. И он бы ел их так же – задорно, с аппетитом, мол, ничего не могу с собой поделать, такой уж я агностик-каннибал. Тогда всё съедобное население России смотрело бы на это дело, все жопой чуяли бы, что здесь – про серьёзное, но предпочитали бы думать, что оно – вот так, как на экране. Если накроет – не беда»). – Что делать-то будем? Скучно.
24
Вот это уже точно был четверг, это я помню. В среду, от утреннего отковывания от кровати до вечернего чая, когда я пришёл в себя, освоился с мои новым временным пристанищем и начал первое толковище с Колодновым, я почти ничего не делал, и даже старался не думать о своих проблемах, о том, что мне предпринять (считать ли мой уезд из Шапошникова побегом или похищением? скорее выходило так, что Колоднов меня похитил, как лесной царь сына запоздавшего путника (вот только прекрасных дочерей у царя не было и не предвиделось), но чем это посчитают каннибалы, учитывая их склонность к извращённой логике?) и чем вся эта поебень закончится. Кажется, я весь день курил сигареты, пил чай и ел яблоки (на обед Колоднов сварил пельмени, но я не мог их есть – не потому, что я хитровыебанный гурман и кулинарный сноб, а потому, что они напомнили мне уши; а если ободрать с пельменя тесто, то обнажившийся комок мяса был похож на фалангу покромсанного человеческого пальца). Вечером мы незаметно разговорились, и я оттаял. Мы проспорили до четырёх с половиной ночи (сколько ещё дней до того времени, когда в этот час начнёт светать, и доживу ли я до этого?) и разошлись спать.