В четверг мы снова много спорили, препирались, подкалывали друг друга (иногда переходя в глумление). Колоднов отмахивался, пытался уйти в сериал, но я упорно вытягивал его назад. Потому что и правда – скучно было. Мне хотелось домой, и я пытался углядеть, где Колоднов прячет деньги. Кроме того, я хотел определить наше местонахождение (никогда я не слышал про этих шапошниковых и зайцевых, да и мало ли их на километры от Москвы?), но в интернет Колоднов не пускал, всё время придумывая иезуитские отговорки.
– Что делать? – он задумчиво пожал плечами. – Ну можно в гости к кому-нибудь съездить, к друзьям моим…
– Какие ещё друзья? Мне домой надо.
– Да не надо тебе домой. Что там сейчас делать. Считай, что ты насыщенно и интересно проводишь зимние каникулы. Вот есть же нормальная молодёжь, которая интересным чем-нибудь занимается в свободное время… Бобслей там, виндсёрфинг, сноубординг ещё этот ёбаный… Считай, что ты – экстремал. Такой же, как эти, только социальный: не с парашютом прыгаешь, а погружаешься в бездны человеческого безумия.
– Я тогда не социальный экстремал, а онтологический. Или экзистенциальный. И я им быть ни хуя не хочу! Я вообще экстрим ненавижу, ни спортивный, ни социальный, ни какой ещё другой!
– Да ладно?! А кто феназепам жрал? И траву курил?
(Про феназепам я рассказывал ему вчера, да. Говорил, что хотел загнуться к ебеням, но видно, на самом деле не хотел как следует. Потому что сейчас, когда смерть караулит в соседнем посёлке, мне очень хочется жить, нестерпимо хочется засыпать каждую ночь, думая о бабах и просыпаться с утренним стояком, хочется снова ходить, есть, пить чай и вино, курить сигареты и болтать. Дальше разговор переметнулся на наркотики, и мы болтали о траве. Колоднов считал, что разрешать траву не надо, потому что после травы люди садятся на опиуху, а я отвечал, что тогда и алкоголь надо весь запретить, после него опиуха тоже находит себе верных рабов. Хмуро дербалызнув стопарь, Колоднов начал бурчать о национальных традициях и разговор забуксовал, пришлось менять тему. Судя по всему, он был из тех русских психоделических алканавтов, которых никакими доводами не убедишь в равноценности и равновредности этих увеселяющих веществ).
– Это всё хрень была собачья! Я верил в то, что не загнусь, точнее, организм мой в это верил. Или даже знал это. Что ничего от феназепама не будет. Это как дети, которые вены на руках поперёк режут – всё равно много крови не вытечет, а потом придёт мама и врача вызовет.
– Да успокойся ты, слышь! – Колоднов показал на диван – садись, мол, не волнуйся так. – А вот ответь-ка мне: а ты про меня подумал вообще?
– Про тебя?
– Ну да, про меня, – Колоднов внимательно посмотрел мне в глаза. – Что со мной будет? Вот представь: ну, я тебя сейчас отпускаю, показываю даже дорогу до шоссе или до электрички, так? Ты едешь домой. Говоришь там, что хочешь, да хоть что в голову первым придумается… все говоришь – родителям, друзьям, знакомым. Потом они приезжают ко мне…
– Кто – они?
– Ну, Ногин и прочие. Точнее, их ребята. А хоть бы и те же самые, что ко мне ходят. Приезжают ко мне. И что мне им говорить? Меня же тут же положат. Или не тут же, устроят какое-нибудь тайное судилище, местечковый фемгерихт, факелы там, колпаки, хуё-моё… И тогда уж точно положат. Кроме того, ты думаешь, они от тебя отъебутся вот просто так, за здорово живёшь?
– Я из города уеду.
– Куда?
– Куда-нибудь. В другой город.
– А родители?
– А что родители?
– Ну ты сам подумай. Вот ты съебал себе в какой-нибудь Зажопинск или Верний Мухосранск. Но ведь ты не забывай, что ты этим чертям зачем-то да нужен! Куда они первым делом пойдут?
– Они не знают, где я живу.