– Ну да, ну да. Мы ведь показываем нацистов-серфингистов и их бои с гастарбайтерами-ассасинами, – я с нарочито понимающим видом покивал. – И поэтому неонаци убивают таджиков – конечно. Это всё мы виноваты, они у нас подсмотрели.
– Да не передёргивай ты! Просто есть какие-то меры в искусстве. Вот когда показывают голую бабу, все понимают, что это красиво, все мужики и лесбиянки. А когда показывают голого мужика, это понимают все бабы и пидоры. Вот и всё искусство. А вы показываете друг другу одноногих фотомоделей и отрезанные елдаки. И говорите, что нет, вот оно – настоящее искусство. Точнее, вы говорите, что это тоже искусство. Мол, и баба и отрезанный хуй одинаково красивы. А это не так. И вообще, нормальный мужик начинает думать об отрезанном хуе, только когда ему отрезают хуй. А до этого он думает о стоящем хуе.
– Или о нестоящем, – добавил я. – Мужик вообще думает только о стоящем хуе, а когда он у него не стоит, он начинает думать об искусстве.
Прищурившись, Колоднов внимательно изучал моё лицо. По-моему, он думал, куда бы мне въебать. Но не въебал и отвернулся.
– Дурак ты, – сказал он наконец. – И ты, и все остальные ваши – дураки.
Некоторое время он раскладывал на компе косынку, старательно не обращая внимания на все мои попытки вернуть его в разговор.
– И всё-таки, как я мог придумать этих мудаков, если они появились, когда я ещё не родился? А, нет, родился уже… Я же как раз в день путча родился, летом. Только за два года до него…
– Вот ты родился, и путч этот начался… А потом и они появились, – проворчал Колоднов.
– Ты думаешь, они серьёзно так думают? Они же агностики.
– Они такие же агностики, как ты – умный, – ответили мне из-за косынки. – Вот я агностик. Ты… Ты – агностик?
– Не знаю. Я сейчас уже вообще ничего не знаю. Наверное, я самый агностик на свете.
– В Бога ты веришь? – карты на экране уже летели лентами, и Колоднов снова повернулся ко мне.
– Не знаю.
– Что за дурацкий ответ! Ты либо в него веришь, либо нет. Либо тебе всё равно, но когда припекает по-настоящему, – вот как сейчас, кстати, – ты начинаешь за все свечи хвататься, всем угодникам в землю кланяться. Ты не пробовал ещё?
– Чего?
– Чего-чего! Молиться Господу, чтобы избавил тебя от бесовского обстояния, и чтобы враги твои в дыму сгорели.
– Нет, не пробовал.
– Ну и совсем дурак. Я бы на твоём месте давно попробовал.
– А ты пробовал?
– А мне зачем? Мне и так хорошо. К тому же я в Бога не верю. Кому же мне тогда молиться? – Колоднов развёл руками.
И действительно – кому? Давно я не задумывался о том, что вообще происходит и почему. Помнится, я думал что всё это кем-то или чем-то создано. Избранным поданы дурацкие знаки в виде смешных словосочетаний, анаграмм и палиндромов. Я даже что-то тёр на эту тему Арсеньеву, совсем недавно, в пивняке…
– Чёрт! Я только сейчас понял!..
– Что ты понял?
– Да, я верю в Бога, ну или не в Бога, а в демиурга или ещё что-нибудь вроде того… Но я никогда не задумывался, что ему можно молиться и просить его о чём-нибудь…
– Ну так попроси.
– Ну и попрошу. Великий Бог, или демиург или ещё что-нибудь вроде того, сделай так, чтобы вся эта поебень закончилась и агностики-каннибалы от меня отъебались, а Колоднову сделай, чтобы он отъебался от искусства и от моего поколения, потому что он – старый пердун…
Так я и сказал. Да. Одновременно я не говорил и не думал внутри, а как-то пел или плясал головой. Это не сознание, и не ум это был, но и не сердце, а что-то именно в голове находящееся – какое-то потрясающе родное. Больше всего это было похоже на тот случай, когда я тонул, только теперь этот Голос, который одновременно был чужеродным присутствием, безжалостным холодным глазом, смотрящим меня как киноленту, теперь он был непереносимо родным, своим в доску, запанибрата, плотью от плоти и нами-с-тобой-одной-крови (да да да если это приблизительно переводить с несуществующих наречий на которых не разговаривают а как-то что ли живут или даже любят может вовсе спят на них на этих небывалых диалектах то это будет звучать именно так: мы с тобой одной крови ты и я ну ты понял – или ты поняла если ты дивчина а не парниша – вот как-то так), да, словно бы этот Голос теперь был я, а настоящий, обычный я был только его придаток, речевой аппарат, голосовые связки, гортань, зубы, нёбо, язык и вся ротовая полость. И вот таким вот макаром я спел и сплясал внутри песню и танец. Одновременно я ещё и слова думал, но они были не так важны как песня и танец, они были короткие, некрасивые, культяпые: сделай так что угодно ну любое чтохочешь ну всё равно что только чтобы не в семье – никто из семьи чтобы – хоть я меня мне мной – только не в семье.