И вспомнил. Ну да, точно, было дело. Я ведь тоже когда-то Богу молился. Ну не так как обычно молятся Господу Саваофу Вседержителю или там Аллаху или YHVH. У нас в семье религиозности не было. Просто в какой-то период ребёнок (и я, и сестра) обнаруживал, что верит в Бога. А если точнее – не в Бога, а в то, что это всё создано, что это всё, которое вокруг, – неспроста. Природа Бога, его постижимость или недоступность, не то что не обсуждалась, – не обдумывалась. И родители тоже верили. Мы об этом не говорили, не совершали обрядов, не вели воскресных бесед, не становились на намаз и не вкушали субботней трапезы. Просто мы верили – каждый в своём уголку, всяк на свой манер, своими особыми словами и про своё особенное разговаривал с Господом. Нам не нужно было ощущать сопричастность, мы говорили с Богом наедине. И только наедине. Ну я так думаю про других, потому что как они говорили, я ведь не знаю. Мама, папа, сестра. Довольно быстро в детстве я уловил, что Господа можно о чём-нибудь просить, только не обо всём, я бы и не подумал просить у него книжку или плеер на день рожденья или новый год, об этом я просил родителей и деда-мороза, который тоже был родителями, и я об этом знал лет с пяти, но всё равно просил именно у него и наполовину верил, что он всё-таки есть, может быть, он летает по небу зимними вечерами, ранними зимними вечерами, декабрь – его вотчина, и на время вселяется в родителей, как демон, только он не злое страхолюдище, как тот вампир, которого по телику убили осиновым колом, или та страшная японская девочка в белом платье, вылезавшая из телевизора и, по-паучьи перебирая конечностями, ползшая прямо к тебе, так что потом целый год было страшно и ты боялся длинноволосых брюнеток, любого возраста, в том числе – ту жуткую носатую тётку на майке у старшего кузена, которую звали Диаманда Галас, и она у него в плеере пела песни мёртвых женщин, брат издевался над тобой, говорил: «А ну послушай!» – и насильно надевал тебе на голову наушники, схватив тебе руки за спиной, тебе оставалось только мотать головой, чтобы они скорее свалились, потому что песни мёртвых женщин были завораживающими и звали к себе, в специальную целую страну мёртвых женщин, где она была королевой, эта Диаманда, а зачем тебе туда, ты ведь живой и не женщина, так что только через год боязнь брюнеток прошла, а Диаманда Галас тебе очень понравилась, тем более что брат подарил целый её mp3-диск и сказал: «Иди, выпендривайся, такое ни один сопляк в твоём классе не слушает», – и верно, ты подходил ко всем знакомым, к мальчишкам, конечно, девочкам такое слушать нельзя, спрашивал: «Спорнём, что до конца песню не выдержишь?» – спорили на какую-то фигню, вроде жвачки или чирика на бутерброд в школьном буфете, и ты каждый раз проигрывал и отдавал, на что спорили, но зато какие лица были у выигравших, обычно они ничего не говорили, а если и говорили, то что-нибудь вроде: «Какой же ты, Леннон, мудак… и не лечишься», – по-моему, только Машуркину понравилось и Арсеньеву, даже лучший друг не въехал сперва, зато вся параллель смотрела на тебя как на отморозка и лишний раз старалась не наезжать, ведь это опасно – вредить пацану, который слушает песни мёртвых женщин, вдруг они за него вступятся и придётся отвечать перед мёртвыми женщинами за мелкую, быстропроходящую и забывающуюся обиду какого-то сопляка, их самих тысячу раз кормили «саечками за испуг» и дружескими поджопниками и они, конечно, сперва обижались, лезли на рожон, могли даже в приступе благородной ярости впаять пнувшему, тогда начиналась драка, и подравшиеся дня три, а то и всю неделю, не разговаривали, вендетты особой не было, просто не общались и всё, но долго такие ссоры не живут, а с отморозка что взять, он ведь может созвать мёртвых женщин, и те слетятся на зов что твои скандинавские тётки из музыки, у вас был обязательный урок музыкального образования, поэтому все знали про тёток, вот только не всегда помнили, как их звать, помнили только, что тёток придумал тот хрен, чью музыку не играют в Израиле, а брюнеток ты больше не боялся и даже первый раз полюбил брюнетку, только она была старше на два класса и к ней не подступись – отошьёт и ещё, наверное, назовёт «малявкой-козявкой», так однажды было с одноклассником на твоих глазах, и тебе очень не хотелось, чтобы так было с тобой, зато за ней можно было ходить хвостом, таким кошкиным хвостиком, кошка ведь тоже наверное не чувствует за собой хвоста, потому что он естественным образом вырастает из её позвоночника, просто она вертит им и колотит по полу и бокам, если погладить, когда ей не хочется, а сама хвоста даже не замечает! только если оглянется случайно и вдруг видит – хвост! надо же, у меня есть хвост, как у собаки или другой кошки, у них ведь есть сзади эти смешные вихлявые штуковины, которые я ловлю, потому что они живые и быстро двигаются, а всё, что живое и шибко быстро движется, надо поймать и попробовать на мой острый кошкин зуб, созданный, чтобы рвать живое, вдруг это быстрое