Колоднов покачал головой, словно сочувствуя моей непрошибаемой тупости, но говорить ничего не стал. Поднявшись с пола, я подвигал челюсть руками и пошёл на кухню – за чаем.
– Слышь, Колоднов, а я чего-то такое помню, когда лежал, – по возвращении было мной выговорено. С трудом, потихонечку-полегонечку, но я приходил в себя. – По-моему, со мной Бог разговаривал. Или демоны. Или я их о чём-то просил…
– Фигово ты просил, – перебил Колоднов. – Вредно и очень погано просил.
– Да нет, я внутри просил, когда лежал… Слушай, а ты меня точно ёбнул? Просто я не помню ничего. Раз – и нет. По-моему, я отключился ещё до удара…
– Не знаю, сам разбирайся.
Колоднов сел было к компьютеру, но мне это не понравилось. Ко мне постепенно возвращались дообморочные разговоры, но продолжать их не хотелось. Хотелось развеяться и отойти.
– Ты, кажется, о гостях что-то говорил, а, Колоднов?
– Говорил, – сумрачно подтвердил снова погрузившийся в пасьянс нестарый непердун.
– Так поехали уже, а то надоело. Ебло крошишь, к постели приковываешь…
– К постели не приковывать нельзя, – философски заметил ересиарх. – сбежишь к ебеням. Дурень потому что. А в гости – можно, конечно… Я и сам с тобой базарить заебался.
После недолгих телефонных переговоров Колоднов выдал мне пальто в клетку и чёрную лыжницкую шапочку. В гости мы пошли пешком, метели не было, только толстая луна и холод. Через километр, в крайнем ломе, двухэтажном и гораздо более ухоженном, чем колодновская недохалупа, играла громкая гитарная музыка и кто-то нечленораздельно выл из окна. Вой был не цыганский и не волчий, а аккуратно поставленный, надроченный до потенциальной радиоэфирности и любви школьниц. Так любили выть столпы ненавистного мне русского рока. Так воют многие современные зингеры, если они, конечно, не шепелявят и не поют по стандартам современных независимых групп. Главное, впрочем, было не это. Это был слишком знакомый мне вой, чтобы я его не узнал.
25
Много кого я мог бы вообразить колодновскими знакомцами, к которым он захаживает в гости. Юристов, мелких и средней руки бизнесменов, писателей-неудачников и таковых же пиитов, жалобящихся на рыночную конъюнктуру и невозможность творить нетленное в продажной Московии, устало молчащих врачей, свято блюдущих тайну пациентской исповеди и вдруг в одночасье, взрывом, рассказывающих пару тройку курьёзных историй, не называя, конечно имён, деловито бурчащих армейских, но не этих.
Когда Колоднов позвонил в звонок у забора, дверь никто открывать не поспешил. Минуты три не спешил.
– Оборвали, сукины дети, – пробормотал ересиарх сквозь зубы и стал шарить по земле. Найдя наконец мёрзлое полено, он заколотил им в двери с остервенением рок-барабанщика.
Тут же кто-то зашлёпал к забору и завозился с бренчащими ключами. Наконец, дверь открылась.
Передо мной стоял Митра, а выл, кстати, Пианист.
– Здорово, чувак! – я первым протянул руку.
– Здорово, – удивился он. – А ты здесь откуда?
– А я – с Колодновым, – я показал на отстучавшего.
– А! ни фига себе, вы знакомы?!
– Недавно познакомились, через родителей, – ляпнул я.
– Да, вместе старые дела делали, – поддакнул Колоднов, – торговали.
Здесь Колоднова знали как автора-исполнителя. Пианист и трое его знакомцев в складчину снимали деревенский дом у сколькитоюродной арсеньевской тётки, вели здесь разгульную жизнь в перерывах между фрилансом и поочерёдно устраивали вечеринки, на которые заглядывали и все остальные. Меня обычно не звали, зная как я недолюбливаю вечериночного хозяина и как он отвечает мне взаимностью.
Пианист был большим любителем песенников, от Леонарда Коэна и Ника Кэйва до всяких современных бардов; особенно он любил отыскивать нераскрученные дарования и восхищаться их серенадами и ламентациями (возможно, он втайне надеялся запомниться потомкам первооткрывателем Нового Великого Трубадура, но ему явно не везло; в первый раз он открыл какого-то небритого полубича из своего Красномухосранска, – я уже, кажется, забыл название пианистовой малой родины, – в последний – пожилую липецкую лесбиянку, исполнявшую классические русские романсы, меняя окончания глаголов так, чтобы получались баллады об отношениях, более популярных у задроченных мужиков, чем у непосредственных женолюбок; предпоследним его открытием был Колоднов, который, оказывается, ещё и пел – чуток своей высоцщины, а также казачьи песни и всё те же романсы; слава Богу, что он не менял женских окончаний на мужские!)…