Мы оба чувствовали себя не в своей тарелке. Сюрприз у Колоднова не получился – все эти рыла были мне знакомы, кроме некоторых. Я не знал пару девушек и пару актёров из новой арсеньевской тусовки (хорошо, хоть Ольги не было).
– Ты-то откуда их знаешь? – прошипел он мне, издали улыбаясь Арсеньеву и приветственно поднимая бокал с белым вином.
– Тот же вопрос к вам, – я ответил ему ещё тише. – Арсеньев и Машуркин вообще со мной в параллельном учились.
– Вот ведь деревня эта ваша Москва сраная, – москвичом Колоднов не был, нет. И никогда не позволит себе называться этим мерзким словом. – Значит, так, запомни. Здесь про агностиков не знают…
– Знают, – перебил я, – именно здесь я их и придумал. То есть, в этой же компании.
– Блядь, вот же ты мудачина, – Колоднов посмотрел на меня искоса. – Нашёл место, тоже мне…
– Так уж вышло.
У моих родителей и у Колоднова было небольшое дачное дельце, строительство, здесь особо выдумывать не пришлось. У Колоднова появилось желание познакомить сына своих хороших знакомых с прекрасной молодёжной компанией. Надо же такому случиться, что этой компанией оказались его же собственные старые друзья и полувраги! Оперетта и сраный бурлеск, водевили девятнадцатого века, ебучая соломенная шляпка, чтоб ей пусто было! чтоб не было в ней больше ни одной головы, чтоб все, носившие ей, начали щеголять в бейсболках и ушанках!.. но здесь это прокатит, здесь все любят такие совпадения, безоговорочно им верят и дружно смеются. Потому что на самом деле смешно.
– Да, – сказал не особо обрадованный моим приходом, но и не особо опечаленный Пианист, – идя к новому, возвращаешься к корням, везде встречаешь одних и тех же людей…
– Вроде того, – я вдумчиво (надеюсь, что так: «сложные щи» и пустой взгляд, отличающий всех «знающих») покивал. – А чего это ты улыбаешься?
– Подумал, что ты поможешь мне с одним чёртом справиться. Правда, последний раз, когда на него находило, он себя Богом объявлял…
– Я как раз в последнее время в чём-то таком нуждаюсь.
– В чём? – Пианист приподнял бровь. – В укрощении ябнутых?
– Нет, в беседе с Богом. Правда, я недавно беседовал, – я покосился на Колоднова. – Ну или так мне показалось, я без сознания был.
– Вот-вот, и я об этом, – Пианист одобрительно закивал. – Вы друг друга стоите. А клин, как известно, клином вышибают. Просто он у меня второй день гостит и весь мозг успел засрать, так что помогай. Будете друг другу мозги ебать всякими каннибалами, Ходорковскими, редрамами и танцами на столе. А мы дядю Мишу послушаем.
При упоминании каннибалов лицо у Колоднова было самое каменное, непроницаимейшее. Надеюсь, у меня тоже.
Пили в гостиной на первом этаже, иногда перемещаясь небольшими группками на кухню. Наверху кто-то дико смеялся.
– Это он, – поймав мой вопросительный взгляд, сказал Пианист. Кажется, я первый раз испытал к нему сочувствие. Смех был пронзительный, припадочный и клокочущий. И совершенно не мужской. Но и не женский. Скорее – русалочий. Он напоминал чем-то борюсиковский смех, только был гораздо чище, не светлее, а именно чище. Так мог бы смеяться человек, достигший сатори или как она называется, эта чёртова буддистская заморочка?
– Пианист, а Пианист?
– Да, рыба моя?
– Этот, – пальцем ткнуть в потолок, – наверху, он пидор? Или сатори достиг?
– Он? Он – мозгоёб, как и ты. Только грузит больше. Ты хотя бы не смеёшься так.
– А что, с его смехом ничего нельзя сделать?
– Нет, почему? Можно. Например, можно не смешить его. Только тогда он начнёт смешить сам себя, потому что скучать не любит. А это ещё хуже.
– Господу надо служить с радостью, – сказал вошедший Арсеньев, – воздев руки ввысь и блаженно смеясь.
– Только не так вот, как этот Васё, – Пианист не обладал арсеньевской непрошибаемостью.
– Васёк? – переспросил я.
– Ва-сё! Как японский поэт, только не «ба», а «ва».
– Он что, любит Японию?
– Нет, Японию он ненавидит. Придумал бы кто окончательное решение вопроса анимешников, он бы плясал от радости.
– Настолько ненавидит?
– Да нет, конечно, – Арсеньев пожал плечами, – просто выёбывается. Кто-то напоказ любит всё японское, кто-то напоказ его ненавидит. А изначально его действительно Васёк зовут. Погоняло такое, из школы, наверное. Когда пьесу сделаешь, начал уже?
– Начал, – я, насколько мог, дружелюбно улыбнулся, хотя по внутреннему ощущению, вышло кривовато. – Я тебя извещу, как дальше продвинется.
Колоднов тем временем начал что-то напевать. Играть на гитаре он, судя по всему, не умел, поэтому рядом тут же появился Пианист с несоответствующим фамилии инструментом и начал подъелдыкивать. Кажется, это было «Не искушай меня без нужды». Из кухни половина слов не слышалась, да и не хотелось мне в этот момент ничего слушать. Хотелось остаться в этом доме – остаться навсегда, убежать, спрятаться в подвале, вылезти оттуда через пару дней, потребовать у хозяев политического убежища, получить телохранителей и радиотрибуну, с которой можно было бы донести до масс всю правду об этих… ну хорошо, ну не навсегда, хотя бы на пару недель, дней, хотя бы сутки никуда не выходить, пить вино, болтать с этими обалдуями, которые не представляют, как может человеку не повезти, в какие глубины его может затянуть собственная необузданная фантазия и какое-то идиотское стечение обстоятельств. Господи, ну почему это всё со мной?! почему я должен идти обратно с Колодновым, засыпать с рукой в железе, с непонятным, унылым ожиданием неизвестно чего? за что мне всё это?! ну за что!