На кухне уже никого не было, и я заплакал. Я не плакал уже очень давно, не потому, что всегда сдерживался («мужики не плачут, не танцуют и не готовят», – кто мне говорил это в детстве, чуть ли не во время первой выпивки?) и не потому, что был неслезлив, а потому что не по чём было слёзы лить. Несчастной любви у меня не было (только безответная в детстве и ответная, но какая-то корявая – к Регине, но из-за них ведь не плакать), все мировые катастрофы, кризисы, погромы, апартеиды и холокосты проходили мимо. Я впервые понял, что я такой же как вы-мы-ты-он-она-оно, я так же, как все, хочу жить, хочу простого тепла под одеялом, своего или чужого или нашего общего, или хотя бы кошкиного, чтобы на одеяле лежал кот, урчал и грел мне живот и ноги, а я бы грел его, и мы засыпали, зная, что оба – живые и тёплые, в нас тёплая кровка бежит, через большое человеческое, похожее на свиное, и кошачье махонькое сердце, я бы, как все кошатники, наделял кота человечностью, а он, как все хозяйские коты, думал бы, что я кот – только слишком большой, не мурчу, даю еду и ещё от меня часто пахнет какой-то жжённой вонючей хернёй, особенно, когда я выхожу на балкон и возвращаюсь оттуда… Не хочу я быть проклятым поэтом, самопризванным пророком, извлекателем чудовищ из снов… Не хочу, не хочу, не хочу, не хочу, не хочу, не хочу, не хочу! Оставьте меня в покое!------
– Тебе плохо? – незнакомый голос участливым я бы не назвал. Я поднял голову от стола. Передо мной стояли те две незнакомые, мельком отмеченные девки. Только одна из них была не девкой, а блаженно улыбающимся упырём в зелёном платье и разноцветных чулках, чёрное каре и раскосые глаза болотного цвета, маленький нос, – андрогинный богемный обдолбыш. Его спутница, не обращая на меня внимания, налила себе вина и вышла было в гостиную, но тут же вернулась.
– Я не могу это слушать, – сказала она трансвеститу. – Там какой-то старый хрен поёт песню из «Неуловимых мстителей». Пианист когда-нибудь убьёт меня своими гостями.
– Софья, иди спать, лапочка, – Васё, конечно же, это был Васё, – допивай и отключайся.
– А ты? – она недовольно фыркнула.
– Ты же знаешь, я сегодня поздно встал, я ещё посижу, – Васё говорил очень мягко, чуть-чуть манерно. Ему это шло больше, чем Ногину. По-крайней мере, манерность мужчины в женской одежде не так убивает, как манерность огромнобородого убийцы. – Я обязательно приду, позже, – и он повернулся ко мне. Девушка снова недовольно фыркнула, но потом улыбнулась и поцеловала Васё в щёку.
– Вася, – он протянул мне руку.
– Джон Леннон, – я пожал его холодную влажную ладонь. – А я думал, что вы – Васё, – но он уже давно смеялся, так же, как раньше. Вживую это почему-то не так раздражало, как если слушать из-за стены. За стеной, где в этот момент происходила вакханалия русской песни, всё смялось и лопнуло. Колоднов на половине куплета бросил петь, а Пианист сбился и сломал мелодию. В тишине раздался спокойный ересиархов голос: «Петь? Кость? что это за уёбище?!» – дальше было не разобрать, видимо пошли извинительные объяснения.
– Пойдём-ка лучше наверх, – Васё взял меня за руку и провёл через толпу. Я успел заметить ухмылки гостей и возмущённо-убийственный взгляд Колоднова. Наверху было три спальни, в которых проводили ночи съёмщики. Сейчас половина из них разъехалась по малым родинам, остались только Пианист и Софья. Васё был скорее её гостем, чем Костиным. Мы зашли в маленькую комнатку с незаправленным неряшливым диванчиком, книжными полками и столиком.
– Извини, что всё так, – сказал Васё и принялся комкать бельё, освобождая мне место на диване. – А смеялся я потому, что много слышал о тебе. Арсеньев говорил, что ты такой же, как я. А Пианист, кажется, нас обоих терпеть не может. Так вот, он говорил, что ты чуть получше. Не ожидал познакомиться с тобой вот так, – он опять засмеялся, не так громко, как раньше, – когда ты плачешь. К тому же, – добавил он, – ты уже мёртвый. Причём довольно давно, – и он опять засмеялся, как-то по-птичьи склонив голову набок. – В тебя же стре-ля-ли, чуваак! Ты понимаешь, да? Ты – мёртвый…