Я мёртвый.
– Ох, прости, – он устало потёр горло и опустился на стул. – Просто я у Пианиста траву спиздил и хорошо удолбался. Он меня завтра убьёт.
– Да нет, бывает, – я вжался в диван.
– Вина хочешь? Тут где-то бутылка была, – Васё стал шарить под столом, шарил довольно долго и шумно, изредка подхихикивая чему-то своему, но всё-таки извлёк початый пузырь рислинга. – Угощайся.
Отпил. Щекочет. Нёбо поскребло и дальше – в горло. Я – мёртвый.
– Это вообще Сонькина трава была, но ей курить в последнее время надоело, она Пианисту продала. Я подумал, что это несправедливо… Надеюсь, они завтра разберутся. Или не завтра, – Васё пощёлкал суставами, такой неприятный хруст. Заметив, что мне не понравился этот звук, он хрустнул ещё пару раз, несколько громче.
– Зачем ты это делаешь? – спросил я наконец.
– Что делаю?
– Ну вот это, плечами. Мерзко же звучит.
– Спину разминаю. К тому же, я не понимаю, как мертвецы могут различать мерзкие и немерзкие звуки. Им уже всё равно должно быть.
– Я – живой, – мне самому было противно это произносить. Что этот хлыщ знает про смерть…
– Да, конечно, живой. Битломания и в наше время продолжается, что есть, то есть… Представляешь, я под Новый Год бухал в одном кабаке, и со мной разговорился один старый хрен. Он до сих пор считает, что «The Beatles» – лучшая группа всех времён и народов, и после неё музыка пришла в полный упадок, – его уже, кажется, помаленьку попускало, голова то и дело прислонялась к спинке стула, а глаза время от времени закрывались. – Так что Леннон умер, но он жив в сердцах миллионов… Маккартни жив, но дело его умерло…
Похоже, мне не придётся его «укрощать», как просил Пианист. Он и так скоро заснёт. Сонное бормотание его делалось всё тише. Я вышел и спустился на первый этаж, но в гостиную не пошёл. Из-за приоткрытой двери гремел колодновский баритон – он спорил с Пианистом о том, как надо пить водку. Вскоре вышел Арсеньев, которому нужны были какие-то книги в комнате Пианиста.
– А ты чего здесь скучаешь? – спросил он.
– Не знаю, – я пожал плечами. – Васё, кажется, уснул, а водку пить не хочу.
– Так пей чай. Или вино.
– Да, у нас же там вино было, – я пошёл с ним наверх. – Я сейчас спущусь к вам.
Васё не спал. Он полусидел, полулежал, верхней частью спины откинувшись на подушку, и читал Юкио Мисиму, что-то подчёркивая старым замусоленным школьным карандашом. Черкал он, очень твёрдо нажимая карандашом на бумагу, с лицом как в угаре, старательно, казалось, ещё чуть-чуть, и язык высунет. Книга была толстой, там явно не один роман уместился.
– Что читаешь?
– «Золотой храм». Тоже вот хочу один уничтожить, как в книге…
– Христа Спасителя?
Он помолчал, сделав недовольное лицо.
– Человеческое тело – это храм, – сказал он наконец. – Красивое тело – красивый храм. Некрасивое тело, соответственно, храм простой. Деревянный такой, деревенский…
Господи, ну почему все они так спокойно говорят о смерти, почему они её вышучивают, подсмеиваются, хохмят?! В чём здесь мудрость твоя, Господи?
– Ты не волнуйся, я не маньяк, – Васё отложил Мисиму, – и не самоубийца. Просто книгу пишу и там надо будет пару-тройку людей ухайдакать. Пока ещё не решил, сколько и кого, но точно знаю, что надо.
– А зачем?
– Законы жизни. Или, может быть, жанра, – он пожал плечами. – Жизни свойственно иметь криминальный модус, а книгам свойственно описывать то, чего не бывает и чего не хочешь, чтобы с тобой это было. Люди ведь знают, что кругом происходят убийства, войны, насилие… Внутри они быть не хотят, но к книгам об этом почему-то тянутся. Возможно, это нечто вроде комплекса вины по отношению к жертвам, особенно если они совсем случайные, – ведь могли тебя, а вот – не тебя. Потому что ты опоздал на «Титаник», не пошёл на «Норд-Ост», хотя все его тебе нахваливали… Или первого сентября заболел и не пошёл в школу… А был ещё такой крутой польский мужик, который в августе тридцать девятого в Аргентину уехал… В общем, они все хотят понять – как это. Побыть там и постоять вместе с ними у жертвенника, на котором произойдёт заклание.
Мне нечего было ответить на эти разглагольствования. Смогу ли я смотреть или читать что-нибудь такое, когда выберусь? Если выберусь, блядь! если выберусь… Смогу ли я вообще читать и смотреть?