– Ты же не любишь всё японское, – выдавил я наконец. Надо продолжать очередной разговор, такой же бессмысленный, как и тысячи других разговоров из моей жизни. – Мне говорили. А тут Мисима…
– Кто тебе говорил? Арсеньев или Пианист? Это они не любят всё японское. И ещё: объясни-ка мне, что японское, а что нет. Как мы можем их различать, нашим русским, широкоглазым взглядом? Арсеньев и Пианист не любят Мисиму и Рю Мураками, я не люблю аниме и попсовый дзэн, и я и они любим Харуки тоже Мураками, но за разное. Что мы любим и кого? Где здесь Япония? Есть ещё один парень, он любит самурайские загоны, особенно их особый взгляд на смерть и все эти суицидальные штучки с мечом в животе. Поскольку он считает это сутью японскости, он вдогонку к Мисиме и Хагакурэ любит тоже Мураками, Такэси Китано, всё подряд аниме и ещё много всякого. А были ещё такие анимешники, которых не вштырили ни Мураками, ни Китано, ни тем более Мисима, зато их накрыло сёгами… Сёги – знаешь такое? Такие как бы шахматы, только японские и на всю голову ебанутые, с мощной буддийской философией в основе… И вот скажи мне теперь, где здесь настоящая живая Япония, в которой живёт сотня с хреном лямов самых настоящих живых японцев, многие из которых наверняка не любят ничего из мною перечисленного? Что мы в данном случае любим и ненавидим? Мы совсем другое любим, мы в своих Япониях живём, каждый в персональной, которую он сам себе построил, из книг и фильмов, понимаешь?
Понимаю. Я вернулся.
– Ну и как называться будет?
– Что?
– То, где храмы разрушают.
– Ааа, ты про книгу, – он пожал плечами. – Не знаю ещё. Возможно, «Портрет Иеремии в юности». Если юный Иеремия сдюжит и не сбежит от возложенной на него миссии. Если сбежит, назову по-другому как-нибудь. Например, «Портрет юного мудака»…
– Понятно, – я вспомнил слова Пианиста. – Теперь я понимаю, почему ты назвал себя Богом. Все вы, писатели, – мрачные солипсисты и вообще самовлюблённое говно.
Васё снова захохотал.
– Нет, – он наконец отсмеялся, заплевав мне свитер и, конечно, не заметив этого. – Это совсем по-другому было. Ты ведь знаешь Машуркина?
– Мы в одной школе учились.
– Ну ты тогда помнишь, как он в армию собирался…
– Помню, конечно, они ещё проводы отметили.
– Вот-вот, я с ними как раз тогда тусовался. Там был парень, который называл себя Мировым Злом. А я назвал себя Мировым Добром, чтоб не отставать. Потом показал на Машуркина и сказал, что вот, в таком случае, Господь Бог Вседержитель, который настолько устал от своего неудавшегося творения, – Васё широко развёл руками, – от этого всего вокруг… И вот всё это так его задолбало, что он уходит на свой новый крест, чтобы в стройбате его распяли, приколотив к кирпичной стене шпателями и стамесками. И все вы остаётесь без надзора Творца, потому что надоели ему хуже горькой редьки, я тогда был человеконенавистником… Ну а раз он уходит, должен возникнуть вопрос о наследовании, я предложил свою кандидатуру и сам же её утвердил, – он опять дико захохотал. – Я говорил тогда, что васё вокруг – это я, васё – мои владения…
По-моему, он уже утопал в своём смехе, как в речном плёсе. И вовсе не стремился к тому, чтобы его вытаскивали, утонуть хотел. Но я всё равно протянул руку и вытащил его из смеха за шкирку.
– Глупый детский солипсизм, – сказал я.
Он ещё побултыхался в своих приступах и наконец вынырнул.
– Да, конечно, конечно. Но ведь это так весело!
– Тебя просто не накрывало по-настоящему. Если бы ты столкнулся с реальным, а не выдуманным ужасом! Попал бы в настоящий, а не книжный переплёт!.. – я задыхался. Очень хотелось добавить: «как я», и рассказать про агностиков-каннибалов, но я просто не имел права.
– То я бы спокойно умер, – ответил мне Васё. – Сказал бы себе: «Сейчас ты умрёшь, посмотри внимательно, это последняя часть твоей жизни». И умер. Так всё и было бы.
– Ты бы просто обосрался! – прошипел я ему. – Полные штаны говнища!..
– Да, несомненно, – невозмутимо отвечал Васё. – И обязательно бы отметил эту восхитительную реакцию организма на происходящее. Было бы даже странно, если бы я не обосрался. Нормальная вещь – расслабленный от страха сфинктер, опорожнение мочевого пузыря и кишечника…
Этого дурака не перешибить. Он стреляет в ответ словами, как шариками жёваной бумаги, что бы ты ему ни говорил, каким бы змеиным шипом не плевался в его лицо, даже от настоящего, слюнного, плевка он утрётся и улыбнётся в ответ, как будто ты просто брызнул морской водой, а не харкнул ему в рожу. Его можно, пожалуй, только съесть, перерезать его горло, вспороть живот и выпустить кишки, очистить от накопившегося в них говна и набить его же мясом, колбасой из его плоти, да, выпить его кровь жадным упырём и сожрать его тело жовиальным хищным мясоедом…