– Не могу! – властно отмахнулся он. – Смешно потому что. А я не могу не смеяться, когда смешно. Что тебе нужно от меня? – спросил он внезапно.
– Ничего, – я опешил. Эти вечные игры записных фриков («и тебя – и тебя!!» – добавлял внутри кто-то; кто это был? – я ни разу раньше не слышал его).
– А почему ты тогда плакал на кухне, когда мы с Софьей вошли? – улыбки больше не было. Спокойный заинтересованный взгляд, в котором даже появился намёк на осмысленность. – Ты ведь кого-то или что-то просил?
– Просил, – я пожал плечами. – Теперь уже не прошу.
– Прошло? – спросил он.
– Да, наверное, – разговор снова стал надоедать.
– Тогда твоё прошение отклоняется по твоему собственному желанию, – он карикатурно осерьёзил свой сальный лоб морщинами, сдвинул узкие брови и выпятил губы.
Скоро Колоднов наколдыряется, напоётся, научит юное поколение правильному потреблению водки внутрь живота и пойдёт домой. И я с ним пойду. И не будет больше этих дурацких разговоров, сегодня, завтра, в выходные, может быть, никогда уже не будет.
– Что тебя гнетёт? – на этот раз Васё не смеялся, не ёрничал и не паясничал, а говорил спокойно и чуть устало, хотя ему-то от чего уставать?
– Так, разное, – ответил я. – Общая усталость, дела, университет, любовь… Несчастная любовь, – добавил я и попытался улыбнуться. Боюсь, что не вышло.
– Любо-о-овь, – протянул Васё задумчиво. – Любо-овь. С любовью-то всё образуется, это как раз легко сделать… Только нужно ли тебе это?
Какая ещё любовь? что он несёт? что я несу? это к Регине что ли любовь с её Борюсиком и её бывшим Семёном и Сашей этим тоже бывшим?
А ведь и правда любовь. Но это же так…
Мы же все не умеем любить, внезапно я отчётливо это понимаю. Мы умеем влюбляться пить дуть траву отжигать попадать в неприятности откуда нас извлекают опытные руки пап и мам причём тут любить вообще любовь кровь морковь вновь и вся эта выспренняя лабуда! это не по нашей части. Ещё мы умеем трахаться и пиздострадать кто-то разводить всех подряд как вот этот мой который лучший друг детства а кто-то умеет вешать лапшу на уши самому себе и получать от этого извращённое удовольствие как вот лично ты. А любовь-то здесь где и что это вообще за слово глупое несуразное ни с чем не сообразное кто его вообще придумал наркоманы пидарасы алкашня из-под своего забора. Любовь это же другое совсем это ответственность семья дети работа простые человеческие вещи. Это как у мамы с папой или там у соседей каких.
– Я могу тебе погадать, – огорошил Васё. – По руке, по кофейной гуще или на таро, только таро у меня нет, а за кофе надо вниз идти, я не хочу. Так что давай руку, – он взял сам мою левую руку, не дожидаясь разрешения. Я выдернул её.
– Почему по левой? И зачем мне вообще гадание?
– По левой потому, что ты левый человек, на редкость левый, даже левее, чем я, что бы по этому поводу кто ни думал, – он внимательно посмотрел в мои глаза. – Гора-а-аздо левее, – и снова схватил мою руку, посмотрел на ладонь и вздохнул. – Ты ещё не дошёл.
– Куда не дошёл?
– До самого края не дошёл. Сейчас зима, сумерки, темень и сплошная ночь.
– Ты имеешь в виду рассвет?
– Не рассвет. Самый край ночи. Рассвет – это уже не ночь, это утро. Первый проблеск, первое светление неба, и всё – уже не ночь, уже спокойнее и мягче на душе, жить снова хочется. А край ночи – это вот тот самый момент, когда ещё темно-темно, последние пять минут сплошной тьмы. Лучше всего ловится в безлунную ночь и где-нибудь за городом, где нет фонарей. Это самый низ ночи, её дно, – вот эти пять минут. Потом уже будет рассвет и начинается утро, день, свобода, солнышко сияет, и так далее и так далее. Всё просто: надо по календарю посмотреть время рассвета и за пять минут или десять до него сосредоточиться на ночном. Вот это и есть достижение края.
– Господи, да зачем мне это?
– У тебя личная ночь, одна большая частная ночь, длинная, как Полярная. И никто не знает, когда ты дойдёшь до её дна и будешь в самом низу.
– А что тогда? Когда дна достигну?
– Рассветать начнёшь. Точнее, в тебе рассветёт – солнце подымется, всё осветится и зацветёт, что же ещё? – он пожал плечами. – И тогда с любовью у тебя тоже наладится, вы будете вместе, и никто вам не помешает, раз уж ты так этого хочешь…
– Не хочу я этого, – я облизнул губы. – Нет у меня никакой несчастной любви, я тебя обманул.
– А я тебя тоже, – он высунул язык. – Я вообще гадать не умею, ни на чём. Вот рука у тебя и рука, а где на ней что, – все эти линии, бугорки, узелки, – я не знаю даже, как они называются. Так что в расчёте.