– А не пошёл бы ты… А, да ну тебя! – я махнул рукой и хотел уже выйти, но он остановил.
– Куда ты? Они там ещё поют, а у нас вино недопитое.
Мы молча стали договаривать вино из горла, передавая бутылку. Вино уже не щекотало глотку, а просто и буднично вливалось в неё, чуть обжигая. Если это и была ласка, то какая-то садомазохистская. Тем не менее, я продолжал пить; глотке нравилось.
– А что ты вообще здесь делаешь? – спросил я его. – Ну, в смысле, у Пианиста?
– Я у Софьи в гостях. Вообще-то я сюда к ней часто наезжаю. А вот тебя здесь ни разу не видел, – он ответил как-то обиженно, словно я подвергал сомнению его состоятельность в качестве гостя.
– Я здесь не был ни разу, меня Пианист не зовёт. Мы же с ним особо не контачим…
– Я тоже с ним особенно не общаюсь, – он зевнул. – Скучный он… И песни все эти дурацкие, певцы… Гребенщиков… А с Софьей мы старые друзья.
Помяни чёрта, и он появится. В дверном проёме горела рыжим волосом пианистова соседка.
– Сколько вы ещё базарить будете? – она окинула меня недовольным взглядом. – Вино моё жрёте, этот ещё траву у Кости вынул… Вы себя вообще в зеркало видели, собеседники, блядь?!! – голос её набирал высоту. – Сборище уродов моральных…
Втиснувшись на диван между Васё и мной, она продолжила сыпать инвективами. Сама же при этом закрыла глаза и вцепилась руками в наши колени – правой в моё левое и левой в его правое.
– Сборище выродков, дегенератов, блядогусениц, – бормотала она с закрытыми глазами. – Вы все нелюди, только притворяетесь людьми… Один ревёт, как баба, другой вообще моё платье напялил… Чтоб вам всем повылазило…
Только сейчас я вновь обратил внимание на одеяния Васё.
– Ты зачем её платье напялил, – спросил я его шёпотом.
– Не знаю, – так же шёпотом ответил он. – По наитию. Она тогда против не была. Ты не обращай внимания, ей просто разговор перед сном нужен, а то не заснёт… Просто слушай и поддакивай.
Просто слушать у меня с горем пополам получилось, а вот поддакивать – нет, потому что Софья не давала ни слова вставить в свой страстный спич, который сводился к перечислению наших видимых и скрытых пороков и преступлений (о скрытых она, судя по всему, догадывалась, читая в наших сердцах как в книгах разверстых) и накликанию на наши головы множества небесных и земных кар. К счастью, среди них не было пожелания быть съеденным, иначе я бы, по меньшей мере, вздрогнул, а то и вскочил бы с места, скинув её руку. Она между тем затихала, проклятия становились всё легче и дурашливей, а голос – медленней, Софья явно засыпала. Когда голос её совсем стих, и только вяло шевелились губы, видимо, по инерции, она неожиданно резко открыла глаза. Глаза у неё были зелёные, как и у Васё, только у него было больше болотности, а у Софьи они были ярко-леденцовыми (в самом-самом детстве и ещё в конце оного меня кормили таким советским монпансье, до сих пор оно вкуснее всех новодельных конфет), пронзительными, вызывающими. Глаза Васё как бы вкрадчиво зазывали утонуть в трясине, а Софьины звали посметь переплыть через эту морскую зелень. Она ошарашенно посмотрела сперва в мою сторону, потом в сторону Васё.
– Что я здесь делаю? – спросила она наконец, продолжая вертеть головой вправо-влево. Делала она это на редкость плавно, очень отточенными движениями.
– Ты здесь спишь, – ответил ей Васё. – А должна спать у себя. В постели. Ещё ты успела высказать мне и моему новому мёртвому другу много неприятных вещей... Кстати, позволь мне вас познакомить. Джон, это Софья, Софья, это Джон.
– Джон? – она похлопала глазами. – Это Иван или Женя?
– Джон – это Леннон, – устало ответил я. – Это из-за очков в детстве…
– Ааа, – Софья понимающе кивнула. – Круглые, да? А почему тогда не Гарри Поттер?
– Не сложилось, – я развёл руками. – И слава Богу, мне кажется. Гарик, который курит гарик или даже ширяет гарик – это была бы ужасная безвкусица.
– Да, пожалуй, – она отпустила наконец наши колени и похрустела костями, так же, как Васё в начале нашего дурацкого разговора. Разве что у неё получалось чуть приятней.
- У меня брат младший как-то меня спародировал, – сказал Васё. – Набрал в рот сухариков, двигает руками и хрустит. Шесть ему тогда было.
– У тебя есть младший брат? – спросила Софья.
– Да, в Архангельске.
– Ар-хан-гельск. Почему у русских городов такие прекрасные названия, а живут в них убогие ебанаты? – Софья презрительно скривила губы. – У меня была девушка из Архангельска. Её там однажды бутылкой по голове хуякнули, а подруге сломали кость. Потому что они были лесбиянками. Представляешь? – она посмотрела на Васё и зрачки у неё хищно расширились. – Ты вообще понимаешь, что это значит – в России, испокон, блядь, веков лесбийской стране, где баб гораздо больше, чем мужиков и где бабы гораздо сильнее, где лесбиянство никогда не осуждалось, какая-то идейная гопота, какие-то ёбаные, надроченные ортодоксами малые избили девушек?!!