– Ты права, – меланхолично процедил Васё. – Но пидарасов там вообще убивают, так что грех жаловаться. Хотя ситуация действительно скандальная и невероятная.
– Помогите мне встать, – попросила Софья. – Я не умею ходить во сне.
Подняв за руки, мы провели её только полметра, потом ноги её подогнулись и она обвисла на наших руках.
– Поднимай её за талию, – велел мне Васё. – А я за ноги возьму.
И в горизонтальном положении, у нас на руках, Софья не закрывала глаз. И даже продолжила вещать. Из неё снова посыпались инвективы и проклятия, на этот раз полностью адресованные городу Архангелов и всем его жителям, – малолетней гопоте, православным упырям, воспитывающим малолетнюю гопоту в ненависти и во злобе, обывателям, не остановившим, не отловившим и не наказавшим примерным наказанием преступников, лесбиянкам и пидарасам, бессильно дающим себя в заклание, тогда как следовало бы им вычислить мерзавцев, поймать и тихой безлунной ночью оскопить на лесной поляне, после чего засунуть во рты свежих кастратов их кровавые тестикулы и заставить как следует прожевать, затем выплюнуть кровавую кашу с непременно должной появиться блевотой и осколками зубов (надо же ведь как-то доходчиво объяснить им, что они должны, обязаны прожевать свои яйца!), из каши этой надо приготовить тюрю и оставить её на пеньке – на ужин дедушке-лешему (вернее, бабушке-лешей, лесной Диане Подархангелья, богине будущих победительниц).
– Ты потише, потише, Софья, – заметил Васё. – Там вообще-то родители мои живут. И брат.
Софья угомонилась. Тем более, мы уже донесли её до лежбища в её комнате. Там было гораздо аккуратнее, чем в комнате Васё: ровные стопки книг и дисков на деревянных полках, письменный стол, накрытый скатертью, на котором лежали только ноутбук и айпод (причём в какой-то невозможно идеальной симметрии по отношению друг к другу и к столу), стопка верхней одежды, казавшаяся только что принесённой из магазина и уже вытащенной из упаковки, но до сих пор не развёрнутой, даже диван, на котором Софья пыталась уснуть, был аккуратно заправлен, и постельное бельё лежало в правой его части горкой, увидав которую, вожатые пионерлагерей былых, неведомых мне времён, или дежурные по части, проверяющие новобранцев, пришли бы в восторг и объявили благодарность перед строем, пионерским или солдатским соответственно. На этот диван мы и сбросили нашу ношу (Васё как-то по-фиглярски хотел ещё и раскачать её перед броском). Софья упала в свой диван как в болото и обмякла, но глаз не закрыла.
– Ну, раз уж я сплю, веселите меня, – повелела она. – Я бы спустилась вниз, но там до сих пор сон про то, как пьют водку и поют песни. И это очень плохой сон, мне кажется, я не хочу его видеть. Он предвещает страшные потрясения, мор, трус и глад и великое переселение народов.
– Дура ты, – сказал Васё, – а не предсказатель. Сон этот предвещает всего лишь то, что который его видит, утром будет ощупывать голову – не болит ли она? И откашливаться, как будто горло устало петь.
– В любом случае, видеть этот сон я не хочу.
– Кто же его тогда видит? – спросил я. – Если я здесь, ты здесь, этот – тоже здесь, а все остальные снятся.
– А никто его не видит, – вывернулась спящая. – Он сам по себе. Сны не обязательно снятся кому-то. Очень часто бывает так, что они снят сами себя, просто так. А те, кто должен бы видеть их, видят совсем другие сны. Вот как я сейчас ваши рыла вижу, и они мне очень не нравятся. Вы ничего интересного не делаете, чего во снах полагается. Говорите что-нибудь дурацкое, прыгайте из окна, на худой конец, потрахайте друг друга. А то что за радость – видеть во сне, как меня носят по этому скучному дому?!
Васё посмотрел на меня, я – на него.
– Нет, трахаться мы не будем, – сказал он наконец. – В конце концов, мы не пидоры грёбаные.
– Это вы у себя там, в ваших комнатах, – не пидоры, – сопротивлялась Софья, – а у меня во сне вы кто угодно можете быть, хоть кто. Можете, например, достать из моего ящика стек и отстегать друг друга, а я буду смеяться и хлопать в ладоши и при этом ещё думать, что это всё какой-нибудь хитрый обряд, например, таким образом вы накликиваете на Пианиста увольнение, чтобы он отсюда уже съехал и перестал водить чёрте кого…