Всё в те же неспокойные времена жили в России маргиналы, которые зарабатывали себе на жизнь воровством, грабежами, убийствами и шулерством. Из-за своей асоциальности эти люди часто оказывались за решёткой, где нередко проводили долгие годы. Некоторых из них даже вешали. Впрочем, в эти годы (несколько десятилетий до первой революции) правительство чаще вешало более серьёзных преступников – тех, кто бросал бомбы в царей и стрелял в министров. А те маргиналы, жестокое отребье, выросшее в суровой патриархальной деревне, бежавшее в леса и города от отсутствия пахотной земли, все эти душегубы и кровопускатели превращались на каторге в особый народ. Больше всего они ненавидели тюремное начальство, встречавшее арестантские этапы, отмахавшие в кандалах тысячи вёрст, а позже «столыпинские вагоны», набитые под завязку, всё теми же привычными с детства розгами и рвущим звериное мясо кнутом. Начальство не достать, оно высоко-высоко, а отплатить за побои кому-то нужно. Так рождалась новая вера, с новыми обычаями, правами и законами. В полуязыческой-полухристианской стране эта вера ушла глубоко под землю, в ту страну, где вскоре извлекут из-под земли нефть и природный газ. Сибирских арестантов окружали льды, тундра и чужие кочевые народы. Стоит также упомянуть, что эта секта была строго разделена по половому признаку. Её первых иерархов выхватили из жизни и заточили в чёрный монастырь, где они долгие годы должны были провести не видя женщины. Это было частью наказания. Впрочем, женщины и на воле были для этих людей не больше, чем игрушкой, внезапным недолгим счастьем. Ещё совсем недавно их предки женились по велению помещика и по его же выбору, а в их дни близкие их родичи часто сочетались с жёнами по воле патриарха семейства, иногда в самом нежном возрасте, чтобы снохой сперва вдосталь наудоволился отец мужа. В чёрных монастырях Сибири иерархи новой веры постановили, что будут жить вовсе без баб, что бабы будут при них только для достижения их целей, для того, чтобы продавать их любовь иноверцам и чтобы рождать потомство. Слово бабы ломаного гроша не стоит, говорили они. Баба – это полчеловека, подхватывал кто-то. Мой сосед-старовер, сразу вспоминал третий, говорил из старых книг по памяти, что жена – сеть сотворена, прельщающи человеки в сластех светлым лицем, высокою выею, очами назирающи, ланитами склабящися, языком поющим, гласом скверняющим, словесы чарующи, ризы повлачающи, ночами играющи. Поэтому не станем же обольщаться, братие, пусть враги падут от наших жён, которых мы нашколим, как охотник школит своих ловчих сук. А я сидел в остроге под Казанью с учёными горцами, бунтовавшими с их царём Шамилем, вспоминал четвёртый. Они хотели обратить меня в своё магометанство, потому что я скалил зубы и не волчился на них, я же хотел лишь обуть их в карты. Так вот они говорили мне, что по их закону, что говорит один мужик, могут оспорить только две бабы. А их учитель Махмет говорил, что у бабы двадцать четыре ребра, а у мужика двадцать три, но все двадцать четыре бабьих ребра одного мужского не стоят. Верно, орали все, когда будем их школить, ломай им рёбра, не боись – зарастут, зато будет сильнее к врагам, нам покорнее. Иерархи гуторили, сходились, расходились, пили крепкий сибирский чай, поигрывали в карты. Тогда во всём мире пришло время новых мессианских религий. Сумрачный лондонский изгнанник учил, что будущее наследуют рабочие люди, бесправные и униженные. Они поднимутся, писал он, и поставят царство всеобщего равенства и долга. Многие другие учили, что править будут их нации. Соплеменник лондонца, не оставивший своего отечества, говорил, что править будут просто сильнейшие. У него не было своих учеников, да он бы и не взял никого, потому что не нужны ему были ученики, он ненавидел смотрящих на учителя и раззявивших рты в ожидании плевков им в глотки. Был ещё француз, утверждавший, что будущее должно принадлежать потомкам самых первых индоевропейцев. Французу казалось, что эти потомки в наилучшем виде, без чужих примесей, сохранились только в скандинавских странах, Англии, Ирландии и в северных областях Германии и Франции. А ещё один англичанин, соглашаясь с французом по вопросу превосходства последних индоевропейцев, был более категоричен в их локализации. Он был пламенным поклонником одного талантливого немецкого композитора, который уже успел разорить маленькое Баварское королевство, платонически любил его жену, а когда его немецкая жена одряхлела, он развёлся с ней и женился на композиторской дочери. К этому времени он уже окончательно перешёл с английского на немецкий, говорил, писал и думал только на нём. Бывший англичанин верил в то, что будущее принадлежит только самым-самым чистым индоевропейцам, а такие остались только в Германии, те же, о которых писал француз, не так чисты, как им должно быть. Наши маргиналы из
чёрных монастырей тоже решили поделить мир на чистых и нечистых. Чистыми стали они – вынужденные монахи Сибири, да и то не все, а только наиболее ревностные в доблестях победы над ближним. Многие становились вынужденными монахами по глупости, из-за пьяного куража или жизненной злобы, однажды выплеснувшейся из них и унесшей с собой некстати подвернувшихся. По природе своей такие не были ревностны в подвигах, они довольно быстро раскаивались в содеянном и терпеливо несли монастырские повинности, ожидая возвращения в мир после очищения их духа через страдания плоти. Такие не были чистыми, но и вовсе грязными их не назовёшь, они были – серединка на половинке, ни рыба ни мясо. Совсем грязными, ненашими, другими стали считать свободных мирян, которых Пастырь создал не на что иное, как на прокорм чистым. Грязных надо было победить и чистые занимались этим сколько могли, пока очередной побеждённый грязный не приводил их в чёрный монастырь. Не то что бы чистые в открытую стремились оказаться там, вовсе нет, тем не менее, монастырь они больше любили, чем мир грязных. Его ласково называли домом, устанавливали свои законы проживания, обязывали молодых нечистых получить вид на жительство (этот ритуал в каждом доме был свой), выбирали собственных игумнов, которые разбирали дела нечистых, келарей, следивших за тем, чтобы продукты, присланные из мира, распределялись среди чистых и не совсем чистых в зависимости от их статуса, экономов, содержавших и оберегавших общемонастырскую казну. Всё это, конечно, не в один год так получилось, и даже не в десятилетие. Секта и её быт оттачивались пропавшим временем, в котором все жили в этих монастырях, восставшие против мира и отвергнутые им. Окончательно всё отлилось в устав только после второй революции. В первые десять лет новой жизни власть так активно боролась со всевозможными крестьянскими сектами, уничтожала бегунов, духоборов и молокан, особенно жёстко взялись за хлыстов и скопцов, которые вообще ни одной власти не нравились, особенно последние, тремя печатями отсекавшие мужское хотение. Только секту чёрных монастырей советская власть прохлопала. А ещё до советской власти было совещание первых иерархов, тайный собор, на котором была высказана следующая идея: нашей внутренней жизни необходимы внутренние миряне, которые будут обслуживать нас, обстирывать и за всё отвечать. Таких возьмём из тех, что ни рыба ни мясо, решили все. А что делать с ними, чтобы лучше слушались? А для этого надо создать совсем чужих, сказал кто-то. Я, говорит, слышал про индийские страны, что там всё тоже строго и правильно. Там есть такие люди, которых нельзя трогать и вещей их нельзя касаться, и еды их есть тоже. Где же мы таких возьмём, спрашивают? Жалко всё же, что у нас тут баб нет, пожалобился ещё какой-то, они бы и обстирывали и ботинки чистили, да и оттараканить их можно. А вот пусть у нас такими будут те, кого мы оттараканим, нашёл решение самый мудрый. Это будут как бабы, вот только мужики. Тогда обслуга, да и те, что ни рыба ни мясо, бояться страх как будут. И вот скопом обходили новоприбывший молодняк, убояривали играть в карты, а шулеры среди чистых были знатные и заводить игрой умели. Молодёжь, проигравшись в пух и прах, лезла отыгрываться, должала, а потом уже целой толпой принуждалась расплачиваться по долгу задницей. По большей части из деревни, пареньки знали, что богатые люди иногда чудят и на этом можно хорошо заработать, многие даже устраивались в большие города банщиками, там за это приплачивали самые большие чаевые, поэтому молодёжь и не подозревала, что за этим воспоследует. После покрытия долга неудачливых картёжников пинками и ссаными тряпками прогоняли с их нар в грязные вонючие углы, велели лежать там до скончания срока и никого не трогать. Так и появились новые грязные внутри чёрного монастыря.