Темная подворотня.
Распластавшееся на асфальте тельце ребенка.
Причитающая женщина вбегает в темноту.
Через секунду-другую мальчонка поднимается на колени. Его рот полуоткрыт, дыхание громкое, быстрое, и взгляд, скользнув по половинке лежащего на земле кирпича, о который, наверное, мальчишка споткнулся, уходит куда-то… куда-то.
Мать буквально валится на асфальт рядом с сыном, хватает его за плечи, трясет и что-то кричит. Ни громкости ее слов, ни их смысла я не воспринимаю, я слышу по-прежнему нервное дыхание ребенка, бешеный ритм его сердца и…
— То ли ветер… то ли нет… — вдруг произносит мальчик и переводит взгляд на меня.
— То ли ветер… то ли нет… — повторяю я странные слова и погружаюсь в заполняющую собой все полынную темноту.
Когда непроглядный мрак сменяется ослепительным солнцем, первое, что я узнаю — не нашей синевы синее небо. Затем я вижу такую уже знакомую горную пятипалую вершину, но…
я не вижу самих гор…
я не вижу нездоровой круглости озера…
я не вижу внизу вообще ничего, кроме переливчатой пены!
Искрящаяся на солнце и так не похожая на облака, пена застилает собой все, от горизонта до горизонта. И в тот миг, как я с испугом подумал «Что же такое случилось?» — дух мой, оброненный кем-то в очередной раз, начинает стремительное падение.
Я лечу вниз; я приближаюсь к искрящейся переливчатой пене, и паника охватывает меня. Нет, я не боюсь разбиться о землю или провалиться в тартарары: сама радужная пена вызывает мой ужас.
И вот наступает момент, когда дух мой влетает в нее.
И вот наступает момент, когда приходит осознание, что пена являет собой несметное скопление пузырей-стрекоз.
И я хохочу.
Я хохочу, испытывая нечто похожее на истерику облегчения.
Я хохочу и долго-долго падаю сквозь заполнивший вселенную шелест мириадов стрекозьих крылышек.
Я хохочу, и, кажется, шелесту этому не будет конца.
И все же момент, когда бесконечный звук и бесконечный слой пузырей заканчиваются, настает. В один миг исчезает все.
В тот самый миг я вижу... себя?!
Тот, другой я, стоит рядом с крестом Святого Михаила у ограждения смотровой площадки и с совершенно дурацким выражением лица (смесь ошеломления, восторга и какого-то детского желания «хочу еще!») смотрит в сторону монастыря и гор Монсеррат. А над его (моей) головой, трепеща прозрачными крылышками, телепенькается единственно-оставшийся радужный «мыльный пузырь».
Все последующее происходит со скоростью выстрела, будто долгое время сжимается в долю секунды.
Я замечаю, как скрываются за кустами намеревающиеся осмотреть здание на пригорке жена и сын, и тут же слышится громоподобное: «Сэ-э-Фэн-н-Тар!»
Крошечная «мыльная» стрекоза вдруг раздувается и, приняв размер многометровой прозрачной переливчатой сферы закрывает в себе и крест, и смотровую площадку, и того меня.
Я вижу, как по искристой поверхности теперь гигантского пузыря разливается белый туман, так похожий на огромные белые крылья, и как в том закрытом от меня объеме материализуется, точно вырисовывается из воздуха женщина в длинном светло-фиолетовом платье.
Я вижу, как воздушная незнакомка подходит ко мне (тому, что в сфере) и… я вижу…
Баба-яга!
…подобно вспышке, рядом со сферой появляется старуха.
Ее лицо — ярость; ее скрюченные пальцы — иглы, пытающиеся разорвать едва видимый сферный барьер; ее удача — не с ней: сфера не поддается.
Одновременно с тем, как женщина в фиолетовом платье берет того меня за руку (о, как мне стыдно за этот момент: мое лицо испуганно, безмысленно, мое лицо просто тупо) и что-то говорит, рядом с яростной старухой появляется черная, подобно смерти, коза.
Взглянув на меня…
«Она меня видит!» — думаю я и ощущаю озноб.
…коза ухмыляется, кричит: «Бе-е-е-е!», и протыкает рогами пузырь.
Никогда в жизни я не просыпался в холодном поту. В день «замечательного» эксперимента это случилось со мной в первый и, к счастью, единственный раз.
Подушка, простыня, пододеяльник оказались не просто влажными, их можно было отжимать. Но осознал я это не сразу.
Шок! Я пребывал в состоянии шока, и сколько времени в нем провел, не знаю.
Нет, не коза напугала меня, и не старуха. Даже драматизм сцены, когда баба-яга уводила за собой женщину, не сразил мою «сверхчувствительную» натуру.
В тот шок повергли меня слова испуганной незнакомки. Она обращалась ко мне — не тому, что стоял рядом с ней, а ко мне, пребывающему в своем самом страшном кошмаре.
Я видел, я слышал, я запоминал, — и никогда, никогда я не смогу забыть, как вслед умирающему звуку: «Сэ-фэн-тар!» женщина в фиолетовом платье кричала.