А эти примеси, кажется, есть. И кого-кого, а себя Ангелина не может разубедить в этом. Иногда даже кажется, что примесей значительно больше, чем всего остального, и ей становится стыдно перед людьми, перед — собой. И когда это случается, она, ища успокоения, разубеждает себя, становится необыкновенно ласковой и внимательной к мужу. Опустясь перед ним на колени, снимает его, рабочие сапоги. Приносит в тазу теплую воду, сама моет и вытирает его ноги, обстоявшие у печи нелегкую плавку. У нее тогда просыпаются нежные чувства и к Лиде. Она делает ей подарки, шьет платья, сама кормит ее и упрекает мать за придирчивость к падчерице. И это на время успокаивает Ангелину. Она не кажется себе «арендованной» и пошедшей на сговор со своими чувствами, убеждается в искренней преданности своего сердца Василию, единственному, первому и неповторимому.
«Такими чувствами она жила и в эти дни, но старуха Панфиловна сегодня шепнула ей, что вернулся Яшка Радостин. При шляпе. В узконосых чибриках. В дорогом кремовом «спинжаке», а на «спинжаке» две колодки. Одна — целинная медаль, вторая — «Знак почета».
Сердце Ангелины застучало… Застучало так, что захотелось вырвать его, растоптать, размельчить и скормить свиньям.
Но так можно хотеть только в порыве самобичевания, а сделать нельзя. Сделать нельзя, по справиться с сердцем необходимо, потому что не она при сердце, а сердце при ней…
Вечером Кузька Ключ привел плотников. Завтра начинается вырубка полов. Суета строительства отвлечет Ангелину. Она снова войдет в свое русло жизни, хотя она из него и не выходила. И, вообще-то говоря, ничего особенного не случилось и, надо думать, не случится.
XXII
Ломка полов началась стремительно. В шесть топоров. Четыре плотника, Василий и Баранов. Уже артель. А после обеда прибыли нежданные резервы. Еще четверо: сталевары Афанасий Юдин и Веснин, первый подручный Василия Петровича Андрей Ласточкин и Ваня — сын.
— Пришли посубботничать, повечерничать, какую там никакую чуткость выразить! — выпалил скороговоркой Юдин и представился Баранову: — Будем знакомы!
А Веснин Юдину в масть:
— Ломать — не строить, и металлург за плотника сойдет. Я со своей снастью, — предъявил он лом.
— И я, — в том же веселом тоне продолжал Андрей Ласточкин. — Без подручного нигде не сподручно. Главное — покрикивать будет на кого и найдется кому сказать высокоградусное словцо. Приказывай…
С треском, с визгом больших гвоздей, когда-то вбитых намертво, отдирались толстые, шестисантиметровые половые доски. С ними не церемонились. Не на перестил снимались они, а на выброс.
Подковырнув ломом одну пластину ряда черного пола, остальные вымахивали с руки. Многие из них были здоровехоньки. Но коли такая заразная хворь, выбрасывалось и относилось в дальний угол участка все подряд, чтобы сгореть вместе с губительной губкой.
Кто ломает, кто вырубает, кто таскает… Перекрытия не стало так быстро, что и не верилось.
Снова появился старый техник Мирон Иванович Чачиков. Обследуя нижние венцы, он нашел их вполне здоровыми, посоветовал лишь для профилактики перед промазкой «адской смесью» на всякий случай состругнуть рубанком или хотя бы соскоблить топором верхний слой бревен.
Черт оказался не так страшен, как он виделся.
Чачиков также посоветовал снять на штык, а лучше на два штыка землю подпола, затем полить ее жидкой смесью глиняного раствора с антисептиками, и если возможности позволят, то нанести пальца на четыре толщиной покрытие из тощего бетона.
Показывая, как это сделать, Чачиков взял лопатку и повел Василия с Барановым в обнаженный теперь подпол.
Повел их в ту часть дома, где был зарыт Серафимой Григорьевной злополучный горшок. Когда старый техник хотел приступить к показательной копке, он увидел один, а дотом другой клочок сторублевки.
— Как это понимать? — спросил Чачиков, нагибаясь и поднимая клочки. — Обгрызены кем-то… Или, может быть, истлели? — ни к кому не обращаясь, говорил он, рассматривая клочки. — У этого оба номера целы. Значит, можно обменять в банке.
Баранов посмотрел на Василия, но Василий не хотел верить тому, что читал в глазах товарища.
— Наверно, обронили пьяные плотники, когда строили дом, — сказал он не очень убежденно, а сказав, увидел еще клочок сторублевки: и наступил на него сапогом.
Заметив это Аркадий Михайлович сказал: