Работали на износ. И по сой день эта старая ведьма управляет через свое колдовское слово «мое» половиной мира, половиной белых и черных людей…
Только у нас ей после семнадцатого года тягу пришлось дать. Почвы не стало. Аминь подошел… Конечно, случается, и на нашей земле, пускает ростки старая ведьма, но уже скрытно. То садом-виноградом околдовывает, то белой свинкой завораживает или козой замоекает… Пускай это все не былые времена, а всего лишь одна икота, однако и тем не менее, к слову доведясь скажу…
Да нет, не буду досказывать… Не буду я к этой старой сказке новый хвост пришивать. И так, что к чему, ясно, если в два глава глядеть, в оба уха слушать…
XXIV
— К чему ты рассказывал эту сказку, Прохор Кузьмич? — спросил Василий, нарушая общее молчание.
Копейкин обвел взглядом сидящих за столом и ответил, хитро:
— Просто так. Спьяна, наверно. Сегодня она как-то плохо сказывалась. Серафимы Григорьевны постеснялся.
Прохор Кузьмич кивнул в сторону березы.
У березы стояла Ожеганова. Мужчины ее заметили только сейчас.
— Вы-то, мамаша, как тут оказались? — удивился Василий.
— Еще бутылочку принесла, да перебивать Кузьмича не захотела, к тому же заслушалась. На доброе здоровье, Прохор Кузьмич, — поклонившись, поставила она перед ним бутылку. — Пей. Может, еще что расскажешь веселенькое, домовой гриб.
И она исчезла в кустах, словно растаяла. Словно ее и не было.
Василию стало не по себе.
— Не надо было, Прохор Кузьмич, понимаешь, приписывать ведьме косину на левый глаз…
Вместо Копейкина ответил Баранов:
— Кто какой эту ведьму видит, тот так ее и рисует. Мне лично эта сказка понравилась. К месту сказана. Кое-кого и сегодня держит на привязи эта старая ведьма. Ну, да мы об этом как-нибудь еще поговорим.
Высказывая свое мнение, Баранов подумал про себя: «Умен же Копейкин! Чеха он для большего веса, наверно, приплел, а сказку-то сам выдумал», — и вслух добавил:
— Давайте по последней за сказку…
Василий отказался, Чачиков тоже. Копейкин, молча раскланявшись, побрел к своему домику. Он-то сделал свое дело. Теперь кто как хочет, так пусть и понимает. А уж Василий-то понял сказку, и она не пройдет для него даром, произведет хоть какую-то работу в его голове.
Кое-что намотали на ус оба сталевара и первый подручный Ласточкин. Они, распростившись, шумно обсуждали за воротами рассказанное Копейкиным.
Серафиме Григорьевне в этот вечер стало понятно, что против нее не один Баранов и что страшная потеря тридцати тысяч, съеденных мышами, едва ли самое тяжкое из того, что могло ее ожидать.
Ухо теперь надо было держать особенно остро.
Василию и Баранову постелили во дворе, под сосной. Ночь была теплая. Воздух чистый. Луна большая, полная. Она почему-то сегодня косила и, кажется, подмигивала одним глазом.
Не приснилась бы только проклятая ведьма! Василий Петрович был очень податлив на сны. Они у него как кинохроника. Сегодня — в жизни, а завтра — на экране.
Хотелось проверить курятник. Да постеснялся показывать Аркадию свое беспокойство за кур. Хотя, с другой стороны, в атом не было ничего плохого. Глупо же, в самом деле, давать хорю жрать молодых несушек! Чтобы как-то оправдаться перед Аркадием, Василий сказал:
— Я не вижу ничего плохого, Аркадий, если человек вырастит лишнюю свинью или курицу. Ни та, ни другая с мясного баланса страны никуда не денется. Во всех случаях в стране будет больше на одну свинью и на одну курицу. Что ты скажешь на это?
Аркадий Михайлович промолчал. Ему не хотелось спорить с Василием по мелочам. Он готовился к большому разговору, накапливая слова и факты. А Василию не терпелось. Ему нужно было сейчас же, сегодня же, выяснить, что значит насмешливая улыбка Аркадия. Эта улыбка, как и сказка Копейкина, заставляла Василия чувствовать себя, виноватым. Забегая вперед, он хотел снять возможные обвинения:
— Так, понимаешь, можно дойти до того, что тебя будут винить за то, что ты свою рубаху считаешь своей. И ты никак не сумеешь защититься… Потому что никто не скажет, с чего начинается собственность — с твоей курицы или с козы… Ну, что же ты молчишь?
— Я слушаю, как ты выясняешь отношения с самим собой, — отозвался, улыбаясь, Аркадий Михайлович. — Продолжай.
— А что мне выяснять отношения с самим собой? Во мне разногласий нет.
Сказав так, Василий посмотрел на своего друга. А тот улыбался еще насмешливее. И под его взглядом Василий продолжал чувствовать себя нашкодившим школьником. А ему не хотелось быть в этой роли. И он доказывал свое: