Василий безусловно был в своем деле поэтом. Пусть муза большого внутреннего огня за последние годы редко посещала его, но сегодня он будет неразлучен с нею.
Так веселее же гуди, пламя! Закипай, милая! Гуляй, золотая, огневая пурга! Варись, нержавеющая, нетемнеющая… А потом разлейся, бесценная! Остынь дорогими слитками! Стань добрыми изделиями! Радуй, любимая-несравненная, людей! Так кипи же, кипи-закипай, красавица, веселей в честь дорогого фронтового дружка-товарища, распрекрасного мужика Аркадия Михайловича!
— Эй, Андрей! Кинь еще десяток лопат и прибавь факел…
Андрей Ласточкин выполняет приказание. Таким он давным-давно не видел Василия Петровича Киреева. Радуется молодой коммунист Ласточкин «классной» плавочке. Верит, горячая голова, в крутой подъем умолкнувшей славы. Верят и остальные, вместе с первым подручным любуясь одухотворенным лицом Василия Петровича, любуясь веселым словом его команды.
— Значит, пойдет дело…
Нет, Андрей Ласточкин! Это преждевременная радость. Домовой грибок — очень серьезное заболевание, и оно губит иногда не одно лишь дерево, но и сталь.
IX
Добраться на такси до Садового городка не составляло труда и не заняло много времени. Аркадий Михайлович сразу узнал дом Василия по снимку, который был прислан ему. Дом произвел очень хорошее впечатление.
Серафима Григорьевна также сразу узнала Баранова. Тоже по снимку. Даже не по одному.
— Милости прошу, — пригласила она его и начала расспрашивать — Какими судьбами? Надолго ли?
Узнав, что Баранов собирается провести у них свой отпуск, она не выразила большого удовольствия. Зато приезду Баранова невыразимо радовался Прохор Кузьмич Копейкин. Они тоже были знакомы по письмам к Василию. Симпатизируя друг другу заочно, очно они подружились сразу же, что называется, «по гроб жизни».
Пока Баранов переодевался с дороги в отведенной ему на втором этаже светелке, Серафима Григорьевна принялась изрекать:
— Несчастья, как и болезни, редко приходят в одиночку. Сегодня ни с того ни с сего обезножела коза. Будто кто ей подсек ноги. Еле вывели ее с Лидкой на луг. Вчера ночью хорь в курятник подрылся, молодую несушку сожрал. А теперь дружок у Василия Петровича обнаружился.
— Серафима Григорьевна, — увещевал Копейкин, — нельзя же все это на одну нитку низать. Аркадий Михайлович Васю без чувств с минного поля вынес, от смерти спас.
— Я ничего не говорю против этого, Прохор Кузьмич. Только до гостей ли теперь нам…
Серафима Григорьевна, опасаясь при Копейкине выражать недовольство приездом гостя, перешла к разговорам о работах в саду.
Аркадий Михайлович Баранов, одногодок Василия Петровича, познакомился с ним в первый год войны и провоевал вместе, с небольшими госпитальными промежутками, более трех лет.
Тот и другой служили в саперных частях. Тот и другой подрывались на минах. И, как правильно говорил Копейкин, поочередно спасали друг друга. Василий называл Баранова человеком необыкновенной души, верным в дружбе и добрым к людям, хотя и принципиальным выше головы.
По письмам Баранова можно было заключить, что он работал в партийных органах Курска, Воронежа, потом в совнархозе, потом где-то еще, а кем именно — Баранов не уточнял. Поэтому в семье Киреевых его и знали главным образом по фронтовым фотографическим снимкам, где он и Василий то в шинелях и шапках, то в гимнастерках и пилотках были сняты на привалах, в строю, во время вручения орденов и на вокзале, при расставании. Баранов Серафиме Григорьевне и Ангелине представлялся военным человеком.
А теперь он приехал совсем другим. Только лицо осталось тем же, что и на снимках. Моложавое, лицо. Улыбчатое, но со строжинкой. И глаза простые, но зоркие. «Проскваживающие такие глаза», — как их определила Ожеганова.
Нельзя было составить о нем суждения и по одежке.
С одной стороны, как будто все по моде, до последней пуговицы и ботинка с узким носком. А с другой — это все было как бы для порядка, а не по существу. Едва ли он замечал, что на нем как сшито и скроено. Бывают такие люди, которым не до себя…
Напившись чаю и подзакусив, Баранов попросил Серафиму Григорьевну показать ему, так сказать, владения.
Серафима Григорьевна, польщенная вниманием к хозяйству, которое она считала своим личным, повела за собой Баранова и начала с сада.