X
Хотя Серафиме Григорьевне и было без пяти минут сорок шесть годиков, она все еще не переставала баловать себя молодящими нарядами и прибавлять бедрам крахмальную пышность. Не теряла Ангелинина мамаша возможных перспектив. Надеялась. Вот и теперь она выпестрилась в цветастое. Как бы из уважения к зятеву товарищу, а также в смысле «знай наших».
Если бы не начавшие стекленеть и жухнуть зеленые глаза, если бы не провал щек и предательская дряблость кожи, то еще бы она могла покуковать годок другой-третий, а там бы видно было. Ее плечи можно и по сей день показывать на люди. На суставах рук еще и не думают завязываться старческие узлы. И сумей бы она бросить свои заботы да поднакопить где-нибудь в Сочи пять-шесть кило веса, то при ее-то среднем росте да при складном костяке можно и в обтяжном походить и покрасоваться на высоком каблуке. Нога у нее меньше дочерниной. Тридцать третий номер. Редкие копытца… Ну, да что об этом вздыхать! Либо хозяйство вести, либо себя блюсти. Эти два зайца бегут в разные стороны. Но тем не менее…
Тем не менее почему же не набить себе цену затейливым фасоном, ладной выточкой, модной складочкой? Почему не подкрасить проседь? Химия — добрая чудесница. Обо всех заботится. На все у нее своя продукция. Даже уши можно так подрозовить, что и растворителем не смоешь.
Это к слову. А теперь по ходу дела.
— У нас, Аркадий Михайлович, изволите видеть, два сада. Даже три, разгороженные в один. Это вот старые сады. Бывшие садовые участки — дочкин и зятев. Тут уже яблоки были, а смородины — не обобрать. С малиной тоже еле справились. А это, прошу вас, новый сад. Его мы заложили, как начаться строительству.
Так говорила Ожеганова, показывая себя и свои владения.
Баранова неожиданно заинтересовала неизвестная для него плантация:
— А это что, Серафима Григорьевна?
— Смородиновый питомничек, — ответила она. — Кустики из черенков выращиваем.
Аркадий Михайлович остановился:
— Интересно. Тут, я думаю, их никак не меньше пятиста.
— Нет, тысяча двести, — поправила Серафима.
— Куда же столько? — спросил в простоте Баранов.
— Ну, так ведь тому куст, другому два… Глядишь, и две тысячи кустов не цифра. А смородина редкая, «Лия-великан». Не поверите, чуть не по волоцкому ореху случаются ягоды. Разбирают эти кусты, только успевай выкапывай…
— Торгуете, стало быть, кустиками?
Ожеганова замялась:
— Торговать не торгуем, а услуги оказываем. Конечно, кое с кого приходится и деньгами брать… Дом-то ведь выпил нас, Аркадий Михайлович. Вот и приходится тишком от Василия Петровича то смородиновыми кустиками лишнюю копейку добыть, то цветами крышу покрасить. Помогать ведь надо хозяину. Жалеть надо его. Так вот я и свожу концы с концами. Да и зачем же земле даром пропадать? Негосударственно.
— Что и говорить, — не очень твердо согласился Баранов. — А это? — обратил он внимание на вольер, где расхаживали белые куры.
— Курицы, Аркадий Михайлович. Неужели вы такой уж городской житель, что кур не признали?
— Да что вы, что вы! Пока я еще курицу с голубем не путаю, — стал оправдываться Баранов. — Я просто удивился количеству. Двадцать?
— Тридцать одна. Теперь-то уж двадцать восемь осталось. Одну хорь намедни прикончил, а сегодня двух в вашу честь жарим.
— Я очень сожалею, — сказал Баранов. — Но двадцать восемь кур тоже лишковато.
— Да кто его знает, Аркадий Михайлович… Но ведь если разобраться и вдуматься, то получится: что за десятком ходить, что — за тремя. Да и нагрузка на петуха правильная, — попыталась она пошутить, но Баранов не принял шутки.
Они пошли дальше. Возле сараюшки послышалось хрюканье.
— Ого! Значит, и свиноферма своя, Серафима Григорьевна! Сколько их у вас?
— Трое.
— Правильно. Что за одним ходить, что — за тремя.
— Вот именно, Аркадий Михайлович. Золотые слова! Свое мясо едим, свои окорока солим.
В это время из свинарника на прогулочный дворик, огражденный невысокой балясниковой изгородью, вышла огромная свинья с доброй дюжиной поросят. Белая, холеная, отличная свинья. Аристократка. Из столбовых. Не без английских кровей красавица.
Баранов залюбовался степенностью, неторопливостью животного, переступавшего своими короткими ножками с достоинством обладательницы великолепных, рожденных словно специально для кинематографа, розовых поросят.
— У вас, стало быть, и свиноматка своя?
— Да еще какая! Редкостная. Золотую могла бы получить. Да не хочу. И без того завистников достаточно.