Работа сегодня встретила её привычным гулом голосов, небольшой суетой снующих в разные отделы по коридору сотрудников и ощущением обычного рабочего процесса, словно и не было вчера всех треволнений связанных с произошедшими переменами. Зайдя в свой кабинет, Лиза первым делом повесила перед глазами таблицу с планом и приступила к его выполнению. Без пятнадцати час, потянувшись затёкшим от долгого сидения телом, она отправила полностью готовые списки в печать на принтер. Собрав вещи, она подхватила свежераспечатанные списки, намереваясь после визита к секретарю не только пообедать, но и воздать себе должное кусочком свежего вкусного торта с латте и корицей за хорошо проделанную работу. Ещё со школы Лиза приобрела не раз спасавшую её привычку доставлять себе небольшие радости по разным поводам. И сегодня как раз был такой повод: Себя обязательно хотелось похвалить и правильно настроить на следующий объём работы. В приёмной её встретила тоже уже собирающаяся на обед Мирослава Борисовна.
- Лизонька! Уже? Какая же ты молодец! Ты, между прочим, первая сдавшая списки сегодня.
- Да, Мирослава Борисовна. Если что-то и придётся исправлять или дополнять, лучше узнать об этом заранее.
- Хочешь первая справиться и уйти пораньше?
- Конечно. Вообще-то, я уже справилась. Обычно, я списки с вариантами и пояснениями составляю сразу при подготовке к проектированию. Просто потом их ещё раз обдумываю, исходя уже из самого проекта, и собираю в списки. Мне так намного удобней и позволяет охватить вниманием все идеи или заказчику предложить что-то на выбор.
- Мне всегда нравился твой подход к делу. Эх, мне бы тебя в ученицы, - отчасти картинно вздохнула Мирослава Борисовна, - такой секретарь в тебе пропадает, с твоей-то самоорганизацией. Зарываешь ты талант в землю.
- Это я её так удобряю. – ответила Лиза шуткой и они немного посмеялись, по-доброму и с удовольствием.
- Уйдёшь сегодня пораньше? – Поинтересовалась секретарь.
- Да. Только сделаю несколько звонков на производства и склады. Запрошу фотоотчёты о том, что уже готово и договорюсь на завтрашнее утро съездить проверить оттенки и параметры. Если всё в порядке, то нужно будет завтра же организовать доставку, чтобы бригады могли приступить к монтажу в понедельник с самого утра. Ещё на одном объекте нужно с цветом разобраться. Заказчик лично выбрал оттенок по выкрасам, а теперь заявляет, что это не то. Надо будет или убедить его в обратном, или переделать всё так, чтобы уложиться в утверждённую смету. Знаете, не хотелось бы из своей зарплаты за капризы платить. Но в любом случае, надо всё смотреть на месте, а за выходные я постараюсь придумать, как это всё решить.
- Хотелось бы, чтобы всё прошло гладко. Ну, что, в столовую вместе?
- Да, пойдёмте.
- У меня в холодильничке котлетки для твоего Миши, его любимые. Будешь уходить, не забудь захватить. Представляю, как он обрадуется: и ты сегодня пораньше, и котлетки.. - Произнесла секретарь, открывая дверь в коридор.
Они не успели сделать и двух шагов, как дверь кабинета директора резко распахнулась, и, не терпящий возражения, отдающий металлом, не сулящий ничего хорошего, голос, тот самый глубокий, но теперь начисто лишённый теплоты и ласки голос, который она предпочла бы никогда больше не слышать, жёстко произнёс:
- Елизавета Игоревна, пройдите немедленно в кабинет. – И, уже куда более мягко, обращаясь к собравшейся было остаться секретарше: - Мирослава Борисовна, вы можете идти на обеденный перерыв. – Он всё ещё стоял у проёма, придерживая широко распахнутую дверь, молчаливо требуя от Лизы, чтобы она зашла внутрь. Ей пришлось проскользнуть в кабинет в опасной от его, некогда такого желанного, тела. Снова почувствовать и вдохнуть его, такой волнующий запах, который всегда действовал на неё, словно магнит, и до сих пор будил в ней желание прижаться к нему всем телом, уткнуться носом и вдыхать такой желанный аромат, словно и не было тех боли и предательства, словно не было прошедшего времени, словно она, как и прежде, могла ему доверять. И, вместе с тем, она испытала почти парализовавшую её боль от того, что знала, что всё это не так. Что не может она ему хоть сколько-нибудь доверять, что была и ложь, и предательство, и долгие месяцы беспросветной тоски, пока она не взяла первый раз на руки своего сына и поняла, что будет жить дальше. И страх. Она снова почувствовала, как её сердце и всё тело охватывает паутина липкого холодного ужаса, лишая возможности не то, что двигаться, - дышать. Ужаса от сознания того, какую власть над ней всё ещё имеет даже один лишь только его запах. Того, как ей не хватало его всё это время с того дня, когда рухнула сама её жизнь, едва не погребя её под своими обломками. И было ещё кое-что, в чём она не хотела себе признаваться и что повергало её в бездну отчаяния. Она никогда не допустит на его место рядом с собой другого мужчину. С содроганием она именно сейчас, как никогда ясно, поняла, что дальнейшая жизнь, кроме радостей материнства, сулит ей долгое, беспросветное одиночество до самого конца. Всё это в доли секунды пронеслось в её истерзанном болью и страхом сознании. Она остановилась посередине кабинета, почувствовав, как слабеют и подгибаются колени и слёзы наворачиваются на глаза. Вместо того, чтобы стоять сейчас перед ним в полной своей беспомощности, как-то реагировать, отвечать на вопросы, ей хотелось забиться в какую-нибудь глубокую нору и выть там в голос до тех пор, пока она не выльет в этом вое из себя всю бездну страха, боли и отчаяния, которые сейчас пожирали её изнутри. Это всё настолько накрыло её с головой что она, как парализованная, замерла, опустив взгляд к полу. Она никак не отреагировала, даже когда он прошёл к своему креслу максимально близко, слегка задев её рукавом своего пиджака. Стараясь подавить нахлынувшие на неё чувства, чтобы ничем не выдать себя, она даже не знала, сколько уже он вот так молча смотрел на неё. Смотрел, как на нечто презираемое и неприятное и, в то же время то, от чего невозможно избавиться. Смотрел, недоумевая, как может она быть такой отстранённо-холодной и стоять перед ним с таким гордым и независимым видом, будто оказывает ему одолжение уже одним своим присутствием. На несколько мгновений он почувствовал себя виноватым и даже захотел подойти и встряхнуть её как следует, чтобы на её прекрасном отрешённом лице появились бы хоть какие-нибудь эмоции. Он хотел от неё услышать, наконец, ответы на свои вопросы. Вопросы о том, почему она сбежала тогда от него, оставив в их, нет, в его квартире все свои вещи кроме документов? И куда, а, вернее, к кому она так поспешно сбежала, не потрудившись дать ему хотя бы какие-нибудь, хотя бы ложные, объяснения? Неужели она всегда была такой лживой и ненадёжной, а он не замечал этого? Неужели эта глыба льда и спокойствия, не ощущающая за собой никакой вины, и есть она настоящая?