- Я, конечно, помню, что вы тот ещё трудоголик, госпожа Кленина. Но мне стало чертовски интересно, что можно делать столько часов с полученными сегодня видеоматериалами? Я понимаю, что они великолепны, но всё же? К тому же, я, как ваш руководитель, просто обязан проследить за тем, чтобы вы соблюдали режим, были работоспособны в дневное время и не выбивались из графика наших задач.
- Я просто удивляюсь, как вы, с вашим хозяйским рвением ещё в постель наших супружеских коллег не залезли, чтобы им о режиме напомнить. Или уже там побывали? – Мгновенно ощетинившись, саркастически осведомилась она.
- Нет. Зато с удовольствием залезу в вашу. – Нагло заявил Андрей, с каким-то мазохистским удовольствием наблюдая, как краснеет её нежная кожа, понимая при этом, что такими вот заявлениями он ничуть к ней не приблизится. Даже наоборот. Но всё равно не смог удержаться от желания её поддразнить. Она так очаровательно злилась!
- Ну, знаете! – Возмущённо воскликнула она, изо всех сил пытаясь закрыть дверь. И чувствуя, как все её усилия пропадают впустую и её ни за что не сдвинуть это скалу, торчащую у неё на пороге. Наконец, оставив бесплодные попытки выдворить его физической силой, она отпустила дверь. – Это уже слишком! Вон отсюда! Сейчас же уйдите.
- И оставить вас такой голодной? – Смерив её раздевающим взглядом, спросил Андрей.
- Я не голодна! – Воскликнула Лиза, поражённая двусмысленной наглостью этого вопроса. – Ни в каком смысле! – Но, её так не вовремя вмешавшийся в разговор желудок, явно с ней не согласился, выдав звонкую долгую голодную трель. Послав ей многозначительный взгляд, одной из трактовок которых могла быть: «Ну и вруша!», он протянул ей оба пакета.
- Собственно, для этого я и зашёл. Я увидел по свету в окне, что вы ещё не ложились, госпожа Кленина, - Снова не удержавшись от лёгкой издёвки, проговорил Андрей, с удовольствием наблюдая новую вспышку её возмущения. – Я помню, как вы склонны забывать о насущных потребностях организма, увлекаясь работой, и решил позаботиться о вашем ужине. Исключительно из заботы об общем деле, разумеется. – И, пользуясь её растерянностью от внезапной смены русла разговора, он сунул ей в руки пакеты с едой и её любимым, пока ещё горячим, кофе. – Спокойной ночи, Елизавета Игоревна. Общий сбор в десять, в холле. – И, совсем по-мальчишески улыбнувшись, он повернулся и направился к себе. Лиза ещё какое-то время потрясённо смотрела ему, особенно сражённая вот этой вот его хулиганской улыбкой. Потом специально громко, так, чтобы он обязательно услышал, хмыкнула, и захлопнула за ним дверь.
Всю неделю они мотались по Парижу и его окрестностям, разглядывая и выбирая то элементы декора, то мебель, то ткани, находя совершенно изумительные работы, потрясающие инкрустации, необычные фактуры и нужные им цвета. К концу недели многое из их списков было закуплено и отправлено в Москву. А ещё они посетили несколько частных, практически семейных, мастерских, где видели необыкновенной красоты работы. Так же им удалось осмотреть и закупить те коллекции фарфора, ради которых, как эксперт, ехал сюда их дизайнер по стеклу и прочим хрупким изделиям. Так же, он великолепно разбирался в антиквариате. И они все вместе, под его руководством паковали хрупкие вещицы, потому что такое ответственное дело он не доверял даже их создателям, к немалому удивлению последних. Но, поскольку они были такими же одержимыми фанатиками своего дела, то, успокоившись, что их детища, по крайней мере на этом этапе своего существования, попали в бережные, надёжные руки, доверили процесс фасовки и упаковки русским дизайнерам. А он коршуном вился над ними, побуждая быть предельно осторожными и обращаясь с каждой вещью так, словно она была живой. Но, так как этот его фанатизм сейчас делу был только на пользу, все переглядывались, иногда закатывая глаза, но никто особо не возражал.
А Лиза всё больше пребывала в двойственном состоянии. С одной стороны, она чувствовала себя, как тогда, когда их отношения с Андреем только развивались, с другой, она всё больше боялась забыться и заиграться в это и снова начать доверять и ему, и тем отношениям, которые ей всё отчаяннее хотелось вернуть. А Андрей вёл себя именно так, как тогда, после их первой встречи. Он, не жалея своего времени, рассказывал ей, вернее, всем, но при этом смотрел в основном, на неё, обо всём, что знал, касательно всего, с чем они сталкивались. И об архитектуре Парижа. О стилях и направлениях. Об истории создания и развития чуть ли не каждой мастерской, в которой они побывали. «По ночам он это, что ли, учит», - ворчала про себя Лиза, всё больше недовольная своей реакцией на этого умного, красивого мужчину. Который тем, как он на неё смотрел, тем, как он с ней обращался, заставлял её чувствовать себя исключительной. «Исключительной дуррой, которая любит на граблях поплясать», - одёргивала она себя, хотя это всё меньше ей помогало. Выглядело всё так, словно он за ней ухаживает и добивается. Даже её коллеги уже замечали это и иногда перешёптывались, кидая на них весёлые взгляды. А Лизу это злило. Она уже не понимала, искренен он был, или это была только игра с целью втереться к ней в доверие, а потом ударить побольней ножом в спину. Её даже больше устраивала их открытая конфронтация и взаимная неприязнь, потому там всё было ясно и понятно. Никаких подводных течений. Никаких неявных значений. Они тогда, если и наносили друг другу раны, то в открытую, не заманивая обманной симпатией и лживыми намёками, в которые ей так легко было поверить. Как написал классик: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад». Лиза всё чаще вспоминала эту цитату и ей было страшно. Страшно оттолкнуть излишним недоверием, а вдруг, это правда? И страшно поверить, а вдруг всё это снова окажется ложью и предательством. Но как же её было сложно не доверять и осторожничать с тем, единственно кого из мужчин она всё это время любила. Того, за кем так тосковала и желала безмерно. Они ужинали в кафе в пятницу после того, как весь отобранный фарфор был бережно и надёжно упакован и бланки доставки заполнены и проверены. Размышляя о них с Андреем, о своём отношении и желании к нему, она с тоской и болью смотрела в окно, облокотившись рукой о стол и прикрыв ладонью губы, отвернувшись от собеседников, и стараясь сдержать, готовые пролиться, слёзы. Больше всего на свете ей хотелось верить ему. Верить в то, что для них самое хорошее в отношениях всё ещё возможно. При том, как он вёл себя с ней все эти дни, это было бы так легко! И, в то же время, от осознания того, что это невозможно, и что он с ней ведёт какую-то свою, лишь одному ему понятную игру, ей было нестерпимо больно. Хотелось сжаться. Исчезнуть. Может быть, даже умереть и родиться в каком-нибудь другом, счастливом мире с лёгкой и счастливой судьбой. Из этих мыслей её вырвало горячее прикосновение большой, и так хорошо ей знакомой ладони. Она повернулась и встретила обеспокоенный взгляд родных для неё, тёмно-серых глаз. Этого она уже не выдержала. Резко выдернув у него свою руку, она, сказав, что ей нужно пройтись, практически выбежала из кафе. надвинув на лоб капюшон, чтобы защититься от моросящего дождя, и закинув рюкзак за спину, она шла, обхватив себя руками, пытаясь унять разрывающееся от боли и надежды сердце. Она уже была недалеко от входа в метро, а нужная ей остановка располагалась близко к гостинице. Ей хотелось сейчас только одного. Как можно быстрее очутиться в своём номере и, уткнувшись носом в подушку, плакать навзрыд. Выть до тех пор, пока снова не станет легче. И, как назло, в голове крутилась строка из этой чудовищной, не понять, откуда и как прилипшей к ней песни: «Ах, я сама, наверно, виновата, что нет любви хорошей у меня». Поймав себя на том, что прокручивает в уме эту занозливую строку уже раз в пятый, она поняла, что уже может сдержать слёз, которые лились по её лицу, смешиваясь с дождём, размывая лица людей и очертания зданий.