Тишина подавляла, проникала сквозь поры кожи, наполняла тело странной оцепенелостью и затуманивала сознание. Но она же не давала боли вырваться на поверхность и разнести её окаменевшее тело и сердце в клочья. Каким-то образом она поняла, что эта спасительная онемелость ненадолго и скоро волна боли захлестнёт её и станет рвать на части, и надо покинуть это место до того, как это произойдёт. По-прежнему сжимая окоченевшими пальцами тубус и сумочку, Лиза вышла на улицу и побрела к метро, удивляясь тому, что её тело всё ещё может двигаться. В таком же полузабытьи она доехала до станции Измайлово и оттуда добралась до своей старой квартиры, доставшейся ей от бабушки, в доме на Окружном проезде, недалеко от арки под железной дорогой, ведущей в Измайловский парк. Девушка прошла в квартиру, и её сил хватило только на то, чтобы скинуть туфли и бросить сумку и тубус на пол у порога. А потом уже ничем не сдерживаемая боль вырвалась из глубины, затопила собой душу и сердце, скрутило тело в жалкий тугой комок на полу спальни, заставила выть и задыхаться, терять сознание от своей запредельности и силы, лишь чуть-чуть ненадолго отступая, чтобы тут же наброситься на неё с ещё большей яростью. И с каждой минутой по капле уходило ощущение жизни. Всё больше меркли краски. И всё полнее охватывало чувство бессмысленности всего. Корчась в приступах боли, раздиравшей на части всё её существо, Лиза сжимала ковровый ворс, ломая об него ногти и сдирая нежную кожу с пальцев. Но она не чувствовала этого, потому что боль, затопившая её изнутри, была гораздо сильнее и была частью неё. И от этого не было избавления. Не выплакать, не выкричать, не избыть, потому что источник внутри и на любое светлое воспоминание рождает новую волну боли и скорби. Скорби по тому, как всё замечательно и счастливо могло бы быть, но уже никогда не будет. И лишь единственный вопрос, который она произносила, кричала и выла раз за разом: За что? Позже, когда уже не осталось ни одной частички радости, не закутанной в тугие покрывала этой боли и скорби, пришла полная опустошённость и спасительное бесчувствие.
- Лиз! Лиз, ты дома? У тебя дверь открыта! – Прокричала Лида, входя в квартиру на первом этаже старого дома. - Лиз, ты куда пропала? Тебя два дня на работе нет, и на выходных тоже пропала?! Лизка! Не пугай меня! Лиизаааа!!! – истошно заорала девушка, увидев спящую подругу, скрюченную на полу. Та, проснувшись от громкого крика, вздрогнула и обвела бессмысленным взглядом пустых, безжизненных зелёных глаз, комнату. Увидев подругу, снова легла и начала проваливаться в сон, как вдруг почувствовала, что её, схватив за плечи, трясут и что-то говорят.
- Лизка, очнись! Ты что, за наркоту принялась? Лиза, да что с тобой? – Лида продолжала трясти её и даже похлопала по щекам.
Лиза посмотрела на подругу уже более осмысленно. Смысл происходящего начал постепенно доходить до неё, словно пробиваясь через мягкую вязкую вату. А вместе с этим в её сознание начали проходить воспоминания и понимание того, что всё, что случилось – это не дурной сон, который вот-вот развеется, а реальность, с которой придётся смириться и как-то жить дальше. Не давая Лизе опомниться, подруга отправила её в душ, а сама прошла на кухню.
- Ешь! – приказала она, когда Лиза вышла из ванной. – Ешь и рассказывай.
И Лиза рассказала. О том, как весной она встретила Его, посетив международный дизайнерский форум перед самым окончанием архитектурного факультета. Он там был вместе со своими сотрудниками, скорее из любопытства и профессиональной привычки держать руку на пульсе, знакомясь со всеми новинками и разработками, что позволяло ему быть признанным авторитетом в этой области, а его компании занимать ведущее положение среди топовых. Многие коллеги, конкуренты, да и просто заказчики считали его гением архитектуры и дизайна, называя его новым Гауди. Но Лиза, столкнувшись с ним, рассматривая какой-то странный стул, состоящий сплошь из углов и треугольников, но каким-то чудом удобный, не знала всего этого. Зато, споткнувшись и, ища опоры, облокотившись спиной на сильную мужскую грудь и почувствовав на своём теле его руки, так надёжно поддерживающие её, она ощутила такую теплоту и безопасность, что не захотела покидать эту уютную заботу никогда. Ещё не видя мужчину, ей захотелось прижаться к нему ещё теснее. Обернувшись, она прочла в расширенных зрачках его лучистых серых глаз такое же изумление и заинтересованность, как и у неё самой. А дальше… Он провёл ей чудеснейшую экскурсию по всей выставке форума, и ей ещё никогда в жизни ни с кем не было так интересно. Он рассказывал такие детали и тонкости, о которых если бы она и узнала, то только с немалым опытом. И делал он это с таким шармом и остроумием, что уже через пару часов у неё от смеха болели щёки, а сердце пело от восхищения этим великолепным мужчиной. Она чувствовала себя наполненной радостью и лёгкостью. Её глаза сияли, как драгоценности, а внизу живота разливалось приятное тепло и тяжесть всякий раз, когда новый знакомый прикасался к ней. А прикасался он часто и под любым предлогом: то брал за руку, чтобы она не потерялась в толпе, то бережно и нежно приобнимал, едва касаясь… Видно было, что ему это, как и ей, доставляло немалое удовольствие. А её кидало в жар и заставляло трепетать каждое его прикосновение. И так хотелось сильней прижаться к нему, полней прочувствовать ту безопасность, которую она ощутила в момент их столкновения, ярче испытать то чувство тягучего тепла у себя в животе. И она видела, знала, что эта тяга взаимна. потом начались два месяца их свиданий. Он приглашал её в кино, театры, рестораны. Они гуляли по городу, ездили на пикники. За исключением тех дней, когда он улетал по делам фирмы в Европу. Он был мрачен, когда она отказалась сразу занять выгодное место в его фирме, объяснив это тем, что так будет не честно, и она хочет сначала испытать себя там, где ей не будет необоснованных поблажек. И он радовался вместе с ней, когда ей удалось пройти по конкурсу в сотрудницы известной, с хорошей репутацией, фирмы на должность помощника дизайнера. Они отметили это событие в уютном семейном ресторанчике, который держала грузинская семья, и где каждого посетителя знали в лицо, помнили по имени и встречали, как члена семьи, задавая вопросы про здоровье близких, учёбу детей, успехи на работе. И чувствовалось, что хозяевам и впрямь это интересно. Они внимательно выслушивали, сочувствовали, подбадривали и предлагали меню, приговаривая: «Бэри, тэбэ панравитса!». И, правда, всё было очень вкусно. И так хорошо, тепло и уютно было просто находиться посреди огромного суматошного мегаполиса в этом чудесном, наполненном кавказским колоритом месте, где люди искренне любят людей и своё дело. А потом он вёз её домой на своём белом майбахе и они говорили обо всём, что приходило в голову, смеялись, и каждый хотел, чтобы не кончалась эта дорога, чтобы вот так ехать и ехать, наслаждаясь друг другом и сменяющимися пейзажами за окном. Но вот и её дом. И так не хочется расставаться. Она попрощалась и, нехотя, пошла к подъезду. Он догнал её у самой двери, решительно взял за плечи и повернул лицом к себе.