А Лиза всё больше пребывала в двойственном состоянии. С одной стороны, она чувствовала себя, как тогда, когда их отношения с Андреем только развивались, с другой, она всё больше боялась забыться и заиграться в это и снова начать доверять и ему, и тем отношениям, которые ей всё отчаяннее хотелось вернуть. А Андрей вёл себя именно так, как тогда, после их первой встречи. Он, не жалея своего времени, рассказывал ей, вернее, всем, но при этом смотрел в основном, на неё, обо всём, что знал, касательно всего, с чем они сталкивались. И об архитектуре Парижа. О стилях и направлениях. Об истории создания и развития чуть ли не каждой мастерской, в которой они побывали. «По ночам он это, что ли, учит», - ворчала про себя Лиза, всё больше недовольная своей реакцией на этого умного, красивого мужчину. Который тем, как он на неё смотрел, тем, как он с ней обращался, заставлял её чувствовать себя исключительной. «Исключительной дуррой, которая любит на граблях поплясать», - одёргивала она себя, хотя это всё меньше ей помогало. Выглядело всё так, словно он за ней ухаживает и добивается. Даже её коллеги уже замечали это и иногда перешёптывались, кидая на них весёлые взгляды. А Лизу это злило. Она уже не понимала, искренен он был, или это была только игра с целью втереться к ней в доверие, а потом ударить побольней ножом в спину. Её даже больше устраивала их открытая конфронтация и взаимная неприязнь, потому там всё было ясно и понятно. Никаких подводных течений. Никаких неявных значений. Они тогда, если и наносили друг другу раны, то в открытую, не заманивая обманной симпатией и лживыми намёками, в которые ей так легко было поверить. Как написал классик: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад». Лиза всё чаще вспоминала эту цитату и ей было страшно. Страшно оттолкнуть излишним недоверием, а вдруг, это правда? И страшно поверить, а вдруг всё это снова окажется ложью и предательством. Но как же её было сложно не доверять и осторожничать с тем, единственно кого из мужчин она всё это время любила. Того, за кем так тосковала и желала безмерно. Они ужинали в кафе в пятницу после того, как весь отобранный фарфор был бережно и надёжно упакован и бланки доставки заполнены и проверены. Размышляя о них с Андреем, о своём отношении и желании к нему, она с тоской и болью смотрела в окно, облокотившись рукой о стол и прикрыв ладонью губы, отвернувшись от собеседников, и стараясь сдержать, готовые пролиться, слёзы. Больше всего на свете ей хотелось верить ему. Верить в то, что для них самое хорошее в отношениях всё ещё возможно. При том, как он вёл себя с ней все эти дни, это было бы так легко! И, в то же время, от осознания того, что это невозможно, и что он с ней ведёт какую-то свою, лишь одному ему понятную игру, ей было нестерпимо больно. Хотелось сжаться. Исчезнуть. Может быть, даже умереть и родиться в каком-нибудь другом, счастливом мире с лёгкой и счастливой судьбой. Из этих мыслей её вырвало горячее прикосновение большой, и так хорошо ей знакомой ладони. Она повернулась и встретила обеспокоенный взгляд родных для неё, тёмно-серых глаз. Этого она уже не выдержала. Резко выдернув у него свою руку, она, сказав, что ей нужно пройтись, практически выбежала из кафе. надвинув на лоб капюшон, чтобы защититься от моросящего дождя, и закинув рюкзак за спину, она шла, обхватив себя руками, пытаясь унять разрывающееся от боли и надежды сердце. Она уже была недалеко от входа в метро, а нужная ей остановка располагалась близко к гостинице. Ей хотелось сейчас только одного. Как можно быстрее очутиться в своём номере и, уткнувшись носом в подушку, плакать навзрыд. Выть до тех пор, пока снова не станет легче. И, как назло, в голове крутилась строка из этой чудовищной, не понять, откуда и как прилипшей к ней песни: «Ах, я сама, наверно, виновата, что нет любви хорошей у меня». Поймав себя на том, что прокручивает в уме эту занозливую строку уже раз в пятый, она поняла, что уже может сдержать слёз, которые лились по её лицу, смешиваясь с дождём, размывая лица людей и очертания зданий.