катилась серия изнасилований. Может, кто-то… Нет! С болью и ужасом он отогнал от себя эту мысль. Только не это! Но это бы многое объяснило. И её внезапное исчезновение, и нежелание видеться с ним. И слова её подруги о том, что её сломали тогда. Может, она думала, что беременность не от него, а от насильников? Почему не прервала? Или, когда узнала, что беременна, уже поздно было? А почему потом ему ничего не сказала? Вопросов становилось с каждой минутой всё больше, а ответов так и не было. ответы мог дать только один человек. Но не сейчас. Не здесь. Он аккуратно положил фотографию обратно в карман рюкзака и закрыл его на молнию. Скоро у него будет море таких фотографий. Даже намного лучше. Скоро у него будет родной любимый сын и любимая женщина. Если только во всём этом не было её предательства. А он это обязательно выяснит. Но сначала, звонок высококлассному детективу и, всё-таки, тест на отцовство. Пока он шёл к своим сотрудникам, он думал об этой непростой ситуации. А что, если она с самого начала знала, что это его сын? Тогда получается, что это не женщина, а подлая тварь, которая намеренно лишила его радости отцовства, радости общения с собственным ребёнком. Два года! Два года он ничего не знал самом родном и дорогом человечке на свете! Даже о том, что такой есть! Нет, больше. Потому что ещё все месяцы беременности. Он приходил в бешенство, когда думал, обо всей той боли, которую испытывал при мысли, что у него с ней никогда не будет детей, в то время, как она наслаждалась материнством. Он мысленно перебирал всего, чего был лишён. И радости от известия о беременности, и предвкушения рождения родной крохи, и ощущения его первых толчков у неё в животе. А ещё картинки на УЗИ, самая волнительная поездка в роддом, радость от того, что в родах всё прошло благополучно, и со всеми всё в порядке, и, наконец, первое знакомство с пищащим комочком, завёрнутым, во что там их заворачивают, отправляя домой. Он не знал ни его первых зубок, ни того как он первый раз сам перевернулся, сел, пополз, встал на ножки. Он не видел его первых шагов! И, конечно, «Папа» не было одним из первых его слов. Андрей вообще сомневался, что его сын знал такое слово. Он не знал, как там с умирающими, но вся та жизнь, которую он не прожил, сейчас мгновенно пронеслась у него перед глазами. И, когда он подошёл к группе уже поджидавших его сотрудников, вид он имел слегка потерянный, а во взгляде, когда он смотрел на Лизу, читался так и не высказанный вопрос: «За что?». Однако, кроме неё никто почти не заметил этого его состояние. А то, что заметили, отнесли на счёт небольшой рассеянности от обдумывания какой-нибудь крупной сделки. Потому что никто и представить не мог, что этого человека можно было хоть чем-нибудь выбить из колеи. И только Лиза прочла в его глазах такое знакомое чувство потерянности и замешательство. Она вопросительно посмотрела на него, искренне переживая, что же могло случиться? Но Андрей отвернулся от неё и, как-то глухо попросил их самим пообедать и добраться до отеля, а у него дела. Он просто не мог сейчас смотреть в глаза этой женщине, которая прекрасно поняла, что что-то с ним не то. Но ему не нужно её сочувствие ему нужен его сын. И месть, если она таковой заслуживает. А что, если с ней тогда всё-таки случилось то страшное, что в отношении её он боялся даже называть? Тогда ему становилось понятно и откуда тот страх в её глазах, и боль, которая разрывала её на части и была так видна, когда она не могла её сдерживать, думая, что её никто не видит. Но если это всё же с ней произошло… «Господи, девочка моя!» - Да он никогда себе не простит того, что его не было рядом, чтобы защитить или, в крайнем случае, помочь пережить то, что произошло. И он, который никогда ни перед чем не останавливается и никогда не сдаётся, на самом деле, он тогда просто сдался. Он сидел и упивался от жалости к себе, что, ах, его бросили. Он ведь тогда так и не выяснил причины. Ему было не до этого. Он был занят тем, что страдал. И это для него было тогда важней и упоительней потери её, их будущего, потери отца. Это ему чуть было не стоило потери фирмы и, наконец, матери. А ведь в то время он должен был быть рядом с ней. Он должен был, несмотря ни на что выяснить, что произошло тогда и помочь ей с этим справиться. Он должен был отстоять их с ней будущее. Но он просто не стал этого делать. По-сути, теперь он ясно это понимал, выходило, что это он её бросил. Оставил один на один со всеми проблемами, какими бы они ни были. А она? Каково было ей? Он даже представить боялся, какой ненужной и одинокой чувствовала себя эта девочка, да ещё и беременная. Как она выжила? Как она смогла растить и обеспечивать одна их ребёнка? Ведь это даже представить немыслимо, что она тогда пережила! А малыша она, судя по всему, очень любила. А он? Что сделал для неё он? Ни-че-го. Сколько проклятий он слал на её голову за свои мнимые обиды, пока она вынашивала и рожала их сына? Он презирал себя. Теперь он чувствовал себя ненужным и никчёмным. Потому что когда пришла пора выполнить его предназначение мужчины, несмотря ни на что, ни на какие преграды пробиться к любимой и подставить ей своё плечо, он просто сбежал. А о той веренице пустых и бездушных женщин, которые прошли через его спальню пока он пытался выкинуть Лизу из головы и сердца вместо того, чтобы быть рядом, он без омерзения и думать не мог. Этот смеющийся, счастливый, по всему видно, что очень любимый малыш, перевернул его представление о том, что могло случиться тогда. И, что бы там на самом деле между ними с Лизой ни произошло, правда была в том, что он смалодушничал. Не выяснил всего до конца, не разобрался. И потерял самое драгоценное, что когда-либо могло у него в жизни быть. Или, может, ещё не потерял? Он позже разберётся с этим последним вопросом. А сейчас он должен был выяснить всё, о чём так и не удосужился узнать тогда. И, если есть хоть малейший шанс, то всё исправить.