Я слушала её — и внутри что-то опустилось. Успокоилось.
— Тогда у меня тоже случилось это, — она махнула рукой в сторону моего тела, ещё дрожащего после панической атаки. — Паника. Я не могла вспомнить, как дышать. Как зовут мою сестру. Где я.
Она хмыкнула.
— А теперь вот. Держу тебя за руку и делаю вид, что умею справляться. Вот и вся жизнь.
Я с трудом улыбнулась.
— Ты справляешься. Лучше, чем кто бы то ни было.
Диана подняла взгляд. Он был мокрым. Но она не вытирала слёзы.
— Знаешь, я тусуюсь, пью, сплю с кем попало — не потому что не умею жить иначе. А потому что иначе — больнее. А тут всё просто: музыка громкая, имена не запоминаются. Но рядом с тобой мне не надо быть той Дианой.
Она сжала мою руку крепче.
— Со мной можно всё, Сей. Хоть орать, хоть молчать. Хоть снова провалиться. Я посижу рядом. Подожду.
Я наклонилась и уткнулась лбом ей в плечо. Не плача. Просто позволяя себе быть слабой — рядом с тем, кто умеет быть сильной, когда это важно.
В этом было что-то святое. Что-то настоящее.
И теперь я знала: я не одна.
— Диана, — голос сорвался, и я даже не пыталась его выровнять. — А если я не скажу ему?
Она обернулась от плиты.
— Кому?
— Ануару, — выдохнула я. — Что ребёнок… не от него.
В кухне стало тихо. Только старые часы на стене тикали слишком громко, будто отсчитывали последние секунды до взрыва.
— Сейла… — начала она осторожно, — а ты сама хочешь, чтобы он знал?
Я прикрыла лицо руками.
— Я не знаю! — сорвалось. — Я не знаю, Диана!
Я не могу спать. Не могу есть. Я смотрю на него — и мне стыдно. За каждую его улыбку. За каждое «ты у меня есть».
Потому что он не знает.
Диана села рядом, обняла меня за плечи, но я будто не чувствовала. Всё тело звенело от напряжения.
— А если я скажу — он уйдёт. Или останется… но всё в нём сломается. А я не переживу, если он начнёт смотреть на меня, как будто я предала.
Он ведь… он хороший. Такой, каких не бывает.
И он заслуживает знать.
И в то же время — не заслуживает этой боли.
— Честность — это больно, — тихо сказала Диана. — Но ложь — это яд. Он растекается медленно, но убивает всё.
Я повернулась к ней, глаза щипало от слёз.
— А если… если сказать Дамиру?
— Зачем? — в её голосе не было злости. Только страх. — Чтобы он пришёл и начал сражаться за тебя? За ребёнка? Чтобы ты снова запуталась, только уже с животом?
— Это его ребёнок, Диана! — Я резко встала. Сердце стучало в горле. — Он имеет право знать!
— А ты имеешь право на покой, — твёрдо сказала она. — На жизнь, в которой ты дышишь, а не тонешь каждый день.
Ты правда думаешь, что он оставит тебя в покое, если узнает? Он же снова затянет. Мягко, красиво. Обнимет, пообещает, разбудит всё, что ты так долго зашивала нитками.
Я дрожала. Не от холода.
— Я просто не знаю, как жить с этим, — прошептала я.
Диана подошла ближе и положила руки мне на плечи.
— Тогда начни с главного. Не с того, что «правильно», а с того, что чувствуешь.
Спроси себя: хочешь ли ты быть с Ануаром? Хочешь ли ты, чтобы твой ребёнок рос в мире, где его мама не каждый день грызёт себя изнутри?
Я кивнула. Губы дрожали.
— Я хочу быть с ним. Я хочу забыть всё. Но не могу.
— И не забудешь, — сказала она. — Но, может, научишься жить рядом с этим. Не под ним. Не внутри.
Ты сильнее, чем ты думаешь.
Я села обратно. В груди стучало не сердце — паника. Решение.
— Я скажу Ануару, — выдохнула я. — Он должен знать. А дальше... как будет.
Диана взяла меня за руку и крепко сжала.
— И это уже не слабость, Сейла. Это — сила. Даже если больно.
Глава пятая
Диана ушла давно.
Её шаги растворились в подъезде, дверь щёлкнула мягко — почти заботливо.
И стало так тихо, что я слышала, как тикнут часы, когда стрелка становилась на полночь.
За окном светил фонарь.
Жёлтый, тусклый, он отбрасывал длинные тени по полу, будто кто-то шёл — но не доходил.
Я сидела в кухне, обхватив кружку с уже остывшим чаем, и не знала, зачем несу её с собой в ванную.
Свет я не включила.
Просто встала у зеркала, опёрлась руками о край раковины и смотрела на себя, как на чужую.
— Я не знаю, — прошептала я.
Моё отражение не моргало. Просто ждало.
— Не знаю, хочу ли я тебя. Не уверена, что могу. Что сумею. Что достойна.
Грудь сдавило. Не как от паники — по-другому. Глубже.
Как будто слова поднимаются из самого дна, где всё холодное, забытое.
— Я боюсь.
Что ты вырастешь и скажешь: «Мама, а где мой папа?»
А я… я не знаю, как ответить. Потому что он — это и любовь, и боль. Всё вперемешку.
А если скажу правду — ты возненавидишь его. А если совру — себя.