гора, как сразу стало ясно, и всё это было странно, Кавамото за всё время не проронил ни слова, а его друг не хотел задавать никаких вопросов, должно быть, это и есть тот маленький сюрприз, так вот о чём он говорил в Исэ, думал он сейчас, карабкаясь вслед за ним, за унылым, странным хозяином, который шёл впереди, указывая ему, так сказать, дорогу, а порой и показывая, куда ступать, потому что тропа становилась всё круче и неровнее, и в сумерках он даже почти не видел, куда ступать, но Кавамото поднимался вверх с такой решимостью, и благодаря этой решимости он даже изредка не просил его о помощи, чтобы подтянуть его изредка на каком-нибудь более трудном участке, он только чувствовал спину Кавамото вверху, перед собой, и всё его внимание было полностью сосредоточено на тропе, чтобы не поскользнуться, не упасть, не откатиться назад, ломая себе каждую косточку, потому что это уже была не приятная вечерняя прогулка, а настоящая горная взбираясь, надо было ухватиться тут за это, там за то, за торчащую здесь ветку, за более крупный край скалы там, и карабкаться и карабкаться вверх, и всё это время сумерки спускались с огромной скоростью, словно на них набрасывали сеть, может быть, Кавамото торопится, чтобы мы успели туда, пока ещё что-то видно, подумал он, но ничего не понял, даже в этом он ошибался, Кавамото вовсе не торопился, потому что хотел достичь вершины горы до наступления темноты, должен быть какой-то монастырь или место паломничества синтоистов, подумал его спутник, но Кавамото хотел показать ему не какой-то монастырь или место паломничества синтоистов, а весь Киото; западный друг понял это, когда они наконец достигли вершины горы Даймондзи, и Кавамото-сан стоял в стороне, и он мог смотреть вниз с высоты, а там, внизу —
полностью охватывая горизонт — на самом деле это был весь город, тьма к этому моменту почти полностью
упал, огни уже горели внизу вдали, и они ничего не говорили; он, потому что это зрелище лишило его дара речи, а Кавамото, потому что боялся, что показывает это напрасно, что его друг, который помог ему установить связь между его уединенной жизнью и миром, за что он был ему вечно благодарен, не понимает, и объяснить это было невозможно: здесь, на вершине Даймондзи, это был не мир слов; эта гигантская вечерняя картина города, окруженного горами, сказала без единого слова все, что он хотел сказать своему другу перед прощанием: вечерняя картина, когда мерцание сумерек исчезало в небытии, и наконец спускалась тьма, внизу был огромный город, с крошечными огоньками его звезд, образующими огромную поверхность для себя, а здесь, наверху, были они двое, Кавамото Акио и его друг, который, хотя и был доволен, что его друг не разговаривал и только смотрел вниз ослепленными глазами здесь, с высоты, он также понимал, что все напрасно, этот друг ничего не видел, западный глаз видел только светлячковое мерцание вечернего города, но ничего из того, что он хотел ему сказать, о чем эта безнадежная, одинокая, дрожащая земля сигнализировала человеку оттуда, снизу, конечно, это место просто означало для него чудесные сады, чудесные монастыри и чудесные горы вокруг, так что Кавамото уже повернулся и отправился по тропинке, ведущей вниз, когда этот друг, с глазами, полными удивления, венчавшими уже непоправимое недоразумение, и как бы благодаря за этот очаровательный подарок, заговорил с ним и, уверенный в утвердительном ответе, задал следующий вопрос: Акио-сан, ты действительно любишь Киото, не так ли? Это в одно мгновение вызвало у Кавамото полный упадок сил, и он смог только сказать хриплым голосом, направляясь вниз в густой
темнота пути, настолько глубокая, возвращаясь назад, что нет, нисколько, я ненавижу этот город.
OceanofPDF.com
1597
ЗЕАМИ УХОДИТ
Все говорят, что он совсем не был печален, что жестокое изгнание не ослабило его, напротив, что он понял суд Садогашимы как своего рода завершение, как своего рода милосердный суд, высшее божественное противоречие «желания зла, но творения добра», и это мнение мисс Матисофф и Эрики де Поортер, Кунио Компару и Акиры Оомотэ, доктора Бенла и профессора Амано.