решительно острый страх, и он уже отвернулся, в своих гулких черных полуботинках, к Понте, желая поспешно перейти его, но чего он хочет? — его шаг ускорился от испуга, — ограбить меня? избить меня? ударить меня?
зарезать меня? — ах, как-то нет, он покачал головой, как-то все это было не так, персонаж позади него не производил особого впечатления грабителя или убийцы, вместо этого казалось, что он, гость Венеции, ведет его, тянет, увлекает вперед стучанием своих болезненно гулких оксфордов, или как будто эта в остальном довольно смешная фигура не может устоять перед стуком его ботинок, фигура, которая к тому же была согнута как буква S, с поджатыми ногами, откинутым назад задом, сгорбленной спиной и наклоненной вперед головой, да, сказал он себе, проходя мимо Понте дель Арчивио, нет, он не хочет меня ограбить или убить, этот персонаж в розовой рубашке просто не был грабителем или убийцей, но, конечно, у него мог быть при себе пистолет, кто знает; он всё беспокоился и беспокоился, шагая с неослабевающей скоростью, ничем не показывая, как сильно он боится, он шёл дальше по Фондамента деи Фрари к площади, всё меньше и меньше понимая, что происходит; во-первых, почему он так боится; эта фигура, идущая за ним, явно чего-то хотела, но это ещё не было причиной для такого страха; однако он очень боялся, он это признавал, и это признание становилось ещё мучительнее от того, что он мерз, в то же время чувствуя нелепость положения, ведь вдруг окажется, что всё это просто недоразумение, что эта фигура здесь вовсе не из-за него, а просто случайно, такие случайности часто случаются, и, наконец, на улицах нет никого, вообще никого, ни единой души; вполне естественно, что он тоже направляется туда же и той же походкой, ведь он успел заметить, что жердь не приблизилась, а всё идёт по его следу;
он не отставал, но и не приближался, по мере того как они продвигались вперед, их всегда разделял только один угол улицы, или вообще не было, он отмечал это, и сердце у него замирало в горле, потому что именно сейчас казалось, что расстояние, разделяющее их, каким-то образом стало немного меньше, немного короче
— он пытался прикинуть, насколько, — то есть до сих пор между ними всегда был один угол, независимо от расстояния от одного угла до другого, но теперь, здесь, на Фондамента, никакого угла между ними определенно не было, то есть Розовая Рубашка, без сомнения, приближалась, отчего у него желудок сжался в еще более тугой узел; он гонится за мной, сказал он себе, и при этом слове его передернуло, он похолодел или он застыл от страха, он не мог решить что; но его теперь пугало и то, что ему приходилось беспокоиться о таких вещах; что вообще происходит, он понятия не имел, что-то было во всей этой истории, что-то
нереально,
что-нибудь
маловероятно,
некоторый
недоразумение, какая-то ошибка, что его, едва ли не только что приехавшего в Венецию и только что вышедшего из пансиона, кто-то преследует, всё это было как-то неправильно, нет и нет, твердил он себе, потом остановился перед входом во Фрари с неожиданной идеей, как тот, кто смотрит, когда же снова откроют, остановился, чтобы привести всё в порядок и посмотреть, что делает другой, в сущности, даже не дожидаясь, какой шаг он сделает, продолжая идти рядом со входом во Фрари; потом он прошёл в другой конец церкви и там — огромное здание подпирал поддерживающий выступ, который как бы выступал из гладкого фасада примерно на метр над землей, так что на нём можно было сидеть
— он тоже сел, потому что там светило солнце, он собрался с силами и сел, как человек, прерывающий свое путешествие ради того, чтобы погреться на солнце; но несчастье уже нашло своего получателя, так как на другой стороне
на Кампо деи Фрари небольшое кафе «Топпо» было открыто, несмотря на сиесту, хотя там не было ни одного посетителя; солнечный свет туда не проникал — во всяком случае, он мог там остановиться, так что, когда он сел на солнце у стены «Фрари», другой сел на стул в тени под зонтиком, словно решив выпить в городе в этот краткий промежуток покоя, и именно здесь, на все более спокойной Кампо деи Фрари в этот день, словом, ничего, совсем ничего не проглядывало; до сих пор мысль о том, что жердь последовала за ним случайно, казалась возможной, и, возможно, он просто искал свободного места, где можно было бы просто сесть, где можно было бы дать отдохнуть своим усталым ногам, которые подкашивались при каждом шаге, — это могло бы показаться возможным, если бы он, здесь и сейчас, сидя на выступе стены Фрари, был способен в это поверить, но он не верил; напротив, он считал само собой разумеющимся, что как только он сел, другой тоже сел немедленно, как будто их движения были синхронизированы; он выдал себя — за мной следят, заключил он решительно, и хотя он этого не осознавал, он кивнул ему; солнечный свет начал обрабатывать его озябшие руки, из чего можно было сделать вывод, что страх (явно вполне обоснованный!) сделал их такими, но, кроме того, на улице было еще немного прохладно, это чувствовалось в воздухе, ведь был всего лишь апрель, а в середине апреля вполне могло случиться так, что с часу на час в этих местах города, не освещенных солнцем, вдруг похолодало, здесь все быстро меняется, включая погоду, он сел на выступ стены, грелся на приятном солнце, все это время, естественно, ни на минуту не спуская глаз со своего преследователя, который, сидя на другой стороне площади, как раз делал заказ у владельца кафе, как вдруг ему в голову пришла какая-то газетная статья, как раз газетная, которая не имела никакого отношения