Г-н Арланго мог бы сказать, что, вопреки всем ожиданиям, картина была совсем не в таком плохом состоянии, как можно было бы предположить на первый взгляд, и он мог бы сказать, что это было связано с тем, что картина уже была отреставрирована пятью или шестью десятилетиями ранее; ибо если, на внутреннем языке г-на Арланго, эту более раннюю реставрацию можно было бы назвать мещанской и безответственной, тем не менее было полезно, очень полезно, что оригинальный холст был подкреплен и затем натянут на другой холст, и укрепленная картина была снова помещена на подрамник; они, однако, прибегли к трем неприемлемым процедурам, как это случилось; во-первых, пробормотал себе под нос синьор Арланго, они не учли, как краска трескалась и отслаивалась от холста; во-вторых — он сосчитал про себя на пальцах — они ретушировали, точнее, перерисовывали правую бровь Христа Господа нашего, волосы Христа Господа нашего и плечо Христа Господа нашего; и три, схватив его большой, указательный и средний пальцы и сжав их в ярости, они просто измазали поверхность картины какой-то дешевой дрянью, какой-то лакоподобной субстанцией, которая со временем окислилась и пожелтела, и на этом судьба картины была решена, потому что это по большей части испортило ее, точнее — и с нарастающей внутренней силой своих слов он ударил кулаком в воздух — они исказили первоначальный эффект картины, изрубив и в конце концов уничтожив саму картину, потому что это привело к изменению всего произведения искусства, что непростительно со стороны реставратора, чье дело как раз и состоит в том, чтобы вернуть произведению дух его первоначального создания, но эти, — мистер Арланго покорно махнул рукой, — они не могли быть реставраторами, реставратор никогда бы так не поступил, такие методы используют только любители, дилетанты-художники, и, произнося эти слова —
дилетанты-художественные халтурщики — мистер Арланго успокоился, потому что, когда в ходе своей работы он вступил в контакт с
дилетанты, он выносил свой приговор, называл их такими, какие они были, и всё, он закончил, больше не беспокоясь об этом, а только о том, как сделать их безвредными, если это ещё возможно; в такие моменты, как сейчас, он погружался в глубокую сосредоточенность, смотрел на картину часами, обдумывая, что нужно сделать, какую работу нужно закончить, в каком порядке её следует выполнять, какие материалы использовать, какие экспертизы провести
– затем он принялся за работу, и в такие моменты его действительно не хотелось беспокоить, да и вообще не хотелось его беспокоить, как уже убедилась на собственном опыте доктор Аньезе Кьяри; поэтому она не могла знать, что происходит в мастерской, ничего об исследованиях, о том, какие материалы используются, какие методы работы и в каком порядке они проводятся – поэтому, когда настал день, то есть когда начались исследования и картина оказалась под освещением специального рентгеновского аппарата, результат оказался настолько удивительным, что даже синьор Арланго вряд ли рискнул не сообщить заказчику, потому что знал, о чем идет речь, и это было вряд ли случайным – установить, другими словами, кто был художником – хотя, внимательно рассмотрев картину, ему уже стало ясно, по характеру рисунка и различному качеству деталей, что работа была результатом усилий не одного, а двух художников; но сам он был весьма удивлен, когда — просвечивая картину рентгеновскими лучами, замечая разницу в пигментах, а также в слоях имприматуры и грунтовки, лежащих друг на друге, пытаясь определить их качество, состояние и вид — он мельком увидел имя, подпись, написанную в обычной манере чинквеченто на самой деревянной доске; она была помещена намеренно — или, во всяком случае, до начала написания работы — в пространство картины: тогда он больше не колебался, он уведомил Конфратерниту прислать кого-нибудь, так как у него было что-то важное для показа на картине, так что после того, как доктор
Аньезе Кьяри из Сан-Рокко приехала снова, господин Арланго просто положил снимок за рентгеновский аппарат, выпроводил гостя из мастерской, нажал на пульт в руке, вынул предметное стекло и проявил его, и только тогда он позвал ожидавшую в коридоре гостью обратно, усадил ее на стул, но ничего ей не сказал, вообще не произнес ни слова, только схватил рентгеновский снимок, теперь висевший на веревке, натянутой поперек окна мастерской, и протянул ей, молча отошел к своему рабочему столу и сделал вид, будто снова что-то царапает; но все это время он наблюдал за клиенткой, которая некоторое время молча смотрела на снимок, затем встала со стула, подойдя поближе, чтобы лучше видеть при свете, но сомнений не было: в левом верхнем углу рентгеновского снимка было разборчиво написано имя ВИКТОР, а с другой стороны БЕЛЛИНАС и д-р.