и Дионисий, что, ну, короче говоря, лучше бы они молчали, и он указал на себя, он за эти сорок лет узнал всё об этих иконах, не было ни одного вопроса, на который кто-либо мог бы ему задать, на который он не смог бы ответить, потому что он всё прочитал, и так много всего застряло в его памяти, что даже госпожа Иовлева или сама Екатерина Железнева иногда спрашивали его об имени или дате, если они просто не могли вспомнить её прямо сейчас, и он всегда отвечал, когда ему задавали вопрос, потому что он никогда ничего не забывал, потому что всё оставалось у него в голове; он вырос с этими удивительными иконами дома, так что ему можно было доверять, когда он говорил, что эти иконы здесь, внутри, вы понимаете, не так ли, и другие тоже, все те, что дома, очень часто переписывались, реставрировались или просто закрашивались, да
– и тот тоже, «Тройка» – вы уже понимаете, и тот, что у нас, «Рублев», его много раз переписывали, даже говорят – старик жестом пригласил слушателей подойти поближе, которые, однако, не сдвинулись со стены, – что нет смысла восстанавливать его до первоначального состояния всеми этими современными инструментами, даже тогда это не первоначальное состояние, «потому что теперь уже невозможно восстановить первоначальное состояние, и даже иногда можно услышать», – старик понизил голос, – «что это особенно верно для Господа нашего Отца и Святого Духа, одним словом, знаете ли, я понимаю, что на «Рублеве» уста ангела слева и ангела справа изначально были немного более изогнуты вниз, поэтому они были печальнее в оригинале, что, конечно, я просто случайно где-то услышал, даже не знаю где, может быть, это и не половина правды», – какое ему, русскому человеку, который случайно забрел сюда, это вообще не имело значения, он мог просто восторг от этого экземпляра, ведь он был прекрасен, не правда ли? и пока он здесь выдерживал небольшую паузу и снова ждал знака согласия, он немного наклонился вперед, к нему, и снова ему пришлось кивнуть
когда-то, но теперь как-то легче шло, потому что теперь он был уверен, что старик не относится к нему недоброжелательно, а, скорее, пытается что-то объяснить, так что в голосе его не было ничего, что говорило бы о том, что он собирается спросить билет, нет, речь уже не о билете, а в чем же тогда вообще дело, старик явно принял его за кого-то другого, но если это правда, то что же будет, если окажется, что он не тот, за кого его приняли; или дело даже не в ошибочных личностях, а просто в том, что ему скучно, очень скучно, и он должен здесь сесть, и единственной его надеждой было прицепиться к кому-нибудь из последней комнаты, к кому-нибудь, с кем он мог бы скоротать время; но о чем он говорит, как, черт возьми, кто-то может просто так говорить, и почему он вообще решил, что ему это интересно, ведь ему это совершенно не интересно, и даже если бы он понял, ему все равно было бы неинтересно, и только для видимости, для самозащиты он остался с ним в этом безумном здании, где были даже ангелы; это все, что ему было нужно, ну и хватит об этом, подумал он, и теперь он оттолкнулся от стены немного решительнее прежнего, но старик в этот момент поднял левую руку и сказал ему, что, не торопись так, они так мило беседовали, ему пришлось сидеть там с утра до вечера, он не говорил это, чтобы пожаловаться, просто, ну, приятно было немного поговорить с кем-то об этих вещах, с кем-то, кому это интересно, и это было совсем как если бы они вернулись домой в Галерею; И там, если кто-нибудь обращался к нему с вопросом, он всегда рассказывал всё, что знал, так же, как и сейчас говорил, что, по его мнению, «Тройка» — самая прекрасная картина на свете, никому ещё не удавалось изобразить Небо — неощутимое —
с такими ошеломляющими результатами, то есть как сама реальность;
никогда, заявил старик и поднял еще и указательный палец, отчего посетитель, конечно, начал пятиться к стене, никогда, никто, и именно поэтому так важна каждая отдельная копия, и именно поэтому так важна эта, которую он видел у входа на выставку, потому что копия, как он, очевидно, знал, — старик строго посмотрел на него, — была не то же самое, что здесь, на Западе; дома, если с иконы делали копию, а потом эту копию освящал епископ, то она, соответственно, признавалась подлинной, и с этого момента от копии исходила та же святость, что и от оригинала, и так было и с Тройкой, и, кроме того, копии красивее той, которую привезли сюда, нигде не сыщешь, она только недавно появилась на свет, и все пришли посмотреть на чудо, даже из самых высоких эшелонов, все коллеги-реставраторы были там, все историки, когда госпожа Иовлева или госпожа Железнева...