— Что? — спросила она, но Алексей вместо ответа притянул ее к себе и стал жадно целовать, не обращая внимания на толпы туристов вокруг.
Ксения попыталась его оттолкнуть и даже уперлась ладошками ему в грудь, но Алексей, усмехнувшись сквозь поцелуй, только сильнее стиснул ее в объятиях. Она сдалась…
На них никто не обращал внимания, но все равно Ксения была готова умереть со стыда, когда Алексей отстранился. Ей казалось, что она стоит нагая на обозрении многотысячной толпы, и Ксения стала озираться, пытаясь поймать чьи-нибудь осуждающие взгляды.
— Перестань. Не смущайся. Мы не сделали ничего страшного.
— Но ведь тут общественное место. Это нехорошо.
— Да, нехорошо, но я не смог сдержаться, — улыбнулся Алексей и обнял Ксению за талию.
— А я и не думала, что ты на такое способен, — пробормотала она, опустив взгляд на его смуглую ручищу.
— На какое «такое»?
— На такое открытое проявление чувств.
— Ты многого обо мне еще не знаешь.
— Но мне хотелось бы узнать тебя лучше, Леш.
— Леш?.. Ты меня первый раз так назвала.
— Тебе не нравится?
— Нет. Напротив. Просто ты ко мне так не обращалась. И это странно. Каждый раз, когда мы наедине, ты избегаешь звать меня по имени, а при других я для тебя Алексей.
— Мне сложно к этому привыкнуть. Даже к твоим поцелуям я привыкла скорее, чем к имени.
— Зови меня так всегда, ладно? Мне нравится, как звучит из твоих уст мое имя.
— Леша, — улыбнулась Ксения. — Леша… Лешенька.
Из парка они вновь спустились в метро и поехали в старый город. Снова Алексей рассказывал о мадьярах, монголах, турках. Вот только теперь Ксения практически его не слушала. Куда больше истории ее волновал сам Алексей. Она давно осознала свои чувства к нему, но сейчас поняла, насколько они сильны. Его бархатный голос, горячая ладонь, сжимающая ее руку, терпкий, горьковатый аромат одеколона стали чем-то родным, проникающим так глубоко в ее душу, что это уже нельзя было вырвать. Что это? Все еще влюбленность или нечто большее? Именно в это мгновение Ксения осознала, что в ее сердце зарождается любовь.
Они ужинали в плавучем ресторане, любуясь видами вечернего города и, конечно, знаменитого Парламента. Широкий Дунай отражал в своих водах ночные огни, а воздух был пронизан романтикой. Вдруг Алексей посерьезнел и указал Ксении на берег стороны Пешта.
— Там? — спросила она.
— Да, но сейчас невидно.
Они говорили о знаменитом и самом грустном памятнике Будапешта. Шестьдесят бронзовых пар стоптанной обуви как напоминание о жертвах Холокоста. Во время Второй мировой войны венгерская нацистская партия «Скрещенные стрелы» производила массовые расстрелы евреев. Их привозили на набережную целыми грузовиками и заставляли разуваться, поскольку обувь была дорогой и ее могли продать или взять себе. Несчастных напуганных людей, среди которых были здоровые молодые мужчины и женщины, старики со старухами и совсем еще детишки, сгружали в баржи, чтобы увести на смерть. Тела убитых уносила вода, поэтому точного числа жертв этих варварских расправ назвать так и не смогли, но они исчисляются тысячами.
— Ты можешь приехать сюда завтра днем, чтобы посмотреть, — сказал Алексей, думая, что Ксения погрустнела потому, что ей не удалось разглядеть мемориал.
— Нет. Не думаю, что смогу спокойно смотреть на этот памятник. Там же есть совсем маленькие, детские ботиночки… Как представлю, что пришлось испытать детишкам… А их родителям?!
— Тогда отправляйся завтра в «Сечени»!
— Что?
— Купальни «Сечени». В том парке, где мы гуляли, помнишь?
— Да, конечно. Но ведь завтра второй день конференции.
— Мы справимся без тебя, а ты проведи хорошо время. Я бы хотел и завтра быть с тобой, — Алексей взял Ксению за руку и переплел их пальцы, — если бы не работа…
— Но я не хочу идти в купальни одна, — возразила Ксения. — Мне будет там неуютно среди незнакомых.
— Тебе понравится, я уверен. А вечером мы поужинаем в старом городе.
Ксения сдалась уговорам Алексея. В конце концов гулять по Будапешту всяко интереснее, чем слушать поварские споры. Правда, она не знала, что Алексей уже приготовил ей сюрприз.