– Дело в том, что он больше нигде и не смог бы находиться. Каждый день он получает небольшую дозу лауданума, к которому чувствует болезненную тягу. Поистине он представляет собой сейчас жалкое зрелище, особенно если вспомнить, каким он был, и представить себе, каким мог бы быть. Доктор считает, что вы должны отдавать себе полный отчет в его состоянии. По его мнению, уже ничто не способно повернуть течение болезни вспять, но ваше присутствие может хоть как-то утешить больного.
Дальше мы ехали в молчании, и я со страхом думала о том, что ждет меня впереди.
Амелия тепло приветствовала меня.
– Почему-то я была уверена, что ты непременно приедешь, – сказала она.
Меня провели в комнату Обри. Он спал, дыхание было тяжелым. В этом сильно постаревшем человеке я с трудом узнала моего мужа.
– Ты можешь пойти в свою комнату, – предложила мне Амелия, – а когда он проснется, мы скажем ему, что ты приехала. Я распорядилась, чтобы тебе приготовили другую комнату, а не ту, где ты жила раньше.
Как хорошо она понимала меня!
Я прошла по знакомой галерее, где со стен на меня взирали портреты предков Обри, в том числе порочный Гарри, казалось, проводивший меня презрительной усмешкой. Отведенная мне комната находилась в переднем крыле дома и выходила на подъездную аллею. Выглянув в окно, я мысленно представила себе Джулиана, играющего в траве рядом с домом. Нет, я обязана отогнать эти воспоминания, которые, похоже, уже готовы нахлынуть на меня здесь с новой силой.
Через некоторое время меня позвали к Обри. Глядя на изможденное лицо моего мужа, я не могла не испытывать жалость к нему.
– Сусанна, – увидев меня, пробормотал он, – ты все-таки приехала.
Я села у его постели. Он протянул мне руку, которую я схватила и прижала к груди.
– Вот так, – сказал Обри, – очень хорошо. Мне всегда нравились твои руки, Сусанна. Они успокаивают меня. Видит Бог, как я нуждаюсь сейчас в успокоении! Я очень рад, что ты приехала. Спасибо тебе! Я хотел бы извиниться перед тобой.
– Все, что было, прошло. Не надо никого винить.
– Все могло бы сложиться по-другому.
– Так можно сказать не только о нас с тобой.
– Это казалось так легко, – сказал он. – Ты помнишь?..
– Я помню все, что с нами произошло.
– Мне казалось, что наступит какой-то перелом. Я собирался оставить свои дурные привычки.
– Теперь я это понимаю.
– Если бы только…
– Не надо горевать о том, чего уже не исправишь, – сказала я.
– Прости меня, Сусанна! – проговорил он со вздохом.
– И ты меня тоже.
– О нет! – воскликнул Обри. – Тебя не за что прощать, Сусанна. В последнее время я много думал о том, что все могло бы быть по-другому.
– Да, я знаю.
– Побудь со мной немного!
– Конечно. Для этого я и приехала.
– Мне уже недолго осталось жить.
– Не говори так! Возможно, ты еще поправишься.
– Да разве можно исправить мою порочную жизнь? Нет-нет, Сусанна. Однажды я видел человека… он умирал, как я сейчас умираю. Страсть к наркотикам… это ужасно. Ты можешь пойти на все, чтобы достать зелье – даже убить. Это такой ужас!
– Да, я понимаю.
– Люди должны знать об этом, прежде чем начинать их принимать.
– Они знают, но это их не останавливает, – сказала я.
– Поговори со мной о Венеции… О тех первых неделях, пока я не принялся за старое. Если бы я тогда остановился!.. Меня еще можно было спасти.
Я начала вспоминать Венецию, гондольеров, наш милый палаццо, Дворец дожей, прекрасные венецианские мосты… На какое-то время к нам обоим вернулось очарование тех дней.
Все это время Обри держал меня за руку и не отпускал. Было видно, что это его успокаивает. Потом он уснул, сон его был глубоким и безмятежным.
О, если бы он мог остаться таким, каким был в те минуты!..
Позже в этот же день я услышала его крики – он находился в агонии. Ему требовалась новая доза наркотика, которой ему не давали. За Обри ухаживал медицинский брат, больше Похожий на тюремщика. Это был очень сильный мужчина, которому приходилось сдерживать Обри, когда тот находился в очередном припадке.
– Так это обычно и бывает, – объяснил мне Джек. – Иногда сознание у него проясняется, и он ведет себя пристойно. Но когда подходит время для принятия лекарства, он впадает в буйство. Доза, даваемая ему врачом, никогда не кажется ему достаточной. Он находится в полной зависимости от лекарства. Только Джаспер знает, как с ним управляться. Мы даже не решаемся подходить к больному, когда он впадает в буйное состояние.
Обычно после таких приступов Обри в изнеможении откидывался на подушку и спал часами, что, по мнению доктора, было очень хорошо – ведь в противном случае пришлось бы давать ему наркотические средства.
Мы часто беседовали с Амелией и Джеком. После смерти Обри Джек должен был унаследовать Минстер Сент-Клер, и уже сейчас по совету своих адвокатов он начал проводить кое-какие работы в поместье. Итак, Минстер Сент-Клер все-таки останется во владении семейства. Я была очень рада за Амелию.
Дни, проведенные в Минстере, были полны печали. Опять начался период моих страданий. Однажды я пришла в детскую и несколько часов просидела там в сумерках. Мое сердце разрывалось от горя – я снова и снова представляла своего бедного умершего сыночка.
Скорбя по сыну, я была преисполнена гневом по отношению к «дьявольскому доктору». Воспоминания живо охватили меня – его первые неумелые шаги, первая улыбка, первый зубик. Я буквально почувствовала, как его пухлые пальчики касаются моей руки и как светятся его глаза при виде меня.
Горе, страшное горе, пережитое мной, не хотело отпускать меня.
И тогда я сказала себе: «Я непременно сделаю то, что задумала – я найду этого злодея, под влиянием которого Обри превратился в развалину, доживающую сейчас свои последние дни в комнате наверху, человека, зловещие эксперименты которого отняли у меня мое дитя».
За этими мыслями застала меня Амелия. Она мягко упрекнула меня:
– Ты не должна сидеть тут и растравлять себя, – сказала она. – Это неразумно, ты пытаешься создать новую жизнь. Теперь у тебя есть Генриетта. Наверное, не следовало просить тебя приезжать сюда.
– Нет, это был мой долг, – возразила я. – Теперь я на многое смотрю по-другому. Мое отношение к Обри изменилось. Возможно, если бы это случилось раньше, я могла бы ему помочь. Но я рада, что приехала, хоть и страдаю. Иначе ведь и быть не могло. Но одно воспоминание будет преследовать меня, как мне кажется, всю жизнь. Оно не отпускает меня…
– Моя дорогая, ты должна целиком обратиться к той новой жизни, которую начала вести.
– Да, ты права. Именно так я и собираюсь сделать. Думаю, мой приезд укрепил меня в принятом решении.
Прошел еще один день. Обри становился все слабее и слабее. Я сидела у его постели, и мы снова говорили о прошлом – о том, как познакомились в Индии, как потом плыли домой, в Англию. Это путешествие казалось мне волшебным, и, как ни странно, Обри тоже так думал. Тогда я не понимала, что с моей помощью он пытался начать новую жизнь. Он казался мне таким светским, умудренным жизненным опытом человеком. Рядом с ним я выглядела наивной простушкой. Будь я немного старше и опытнее, я бы кое о чем догадалась. Но этого не произошло, и теперь я чувствовала, что тоже в какой-то степени не оправдала его надежд. Мне не удалось настолько очаровать его, чтобы отвлечь от старых дурных привычек, а моей любви не хватило на то, чтобы остаться с ним несмотря ни на что.
Я сидела рядом с Обри и держала его руку. Ему это нравилось. Он часто говорил, что мои руки умеют успокаивать.
Заметив, что он начинает возбуждаться, я вышла из комнаты. Перемена, происходящая с Обри, просто путала. Мне не хотелось видеть его в таком состоянии, да еще рядом с человеком, которого я называла про себя его тюремщиком.
Утром я проснулась очень рано, села у окна и стала смотреть на аллею. Мои мысли опять обратились к Джулиану. Я думала о том, как мечтала купить сыну пони, когда он немного подрастет. Нет, от этих воспоминаний надо бежать! Они не приведут ни к чему хорошему.