— Так точно, потомственный кровельщик…
— Ну отдыхайте, спите… Мы за вами пришлем, когда нужны будете. Придется еще немного покараулить в городе… А работы скоро у вас будет хоть отбавляй. Ну, прощайте, мы еще с вами увидимся, потолкуем.
Он быстро сбежал по лестнице вниз, а Шмая еще долго стоял, не двигаясь с места:
— Вот это человек! Душа!.. С таким можно пойти и в огонь и в воду. Правда, Хацкель?
Но тот молчал, словно воды в рот набрал.
Рыбалко ушел, а наши новоселы все еще не решались ступить грязными сапожищами на яркие дорогие ковры…
Какая роскошь была здесь! Какая красота… Все стены увешаны картинами. Тут и там позолоченные столики, а вокруг них — причудливые кресла, каких наши раковцы в жизни не видели. На широких окнах трепещут шелковые занавески.
— Видишь, Хацкель, как буржуазия жила?
— Вижу…
— Да, скажу я тебе, — глядя на высокий потолок с позолоченными карнизами, продолжал Шмая. — Есть все-таки люди с золотыми руками… Ты хоть понимаешь, какая это тонкая работа? — восхищался он.
— Сгореть бы им, этим буржуям, болячка им в бок! — воскликнул балагула. — Представляю себе, как они здесь гуляли! Верно, были набиты золотом, бриллиантами. Мне бы хоть половину их богатства…
— Глупый ты человек! — сердито оборвал его Шмая. — Надо быть порядочным, честным, работящим и не думать ни о каком богатстве. У тебя, Хацкель, я давно это приметил, глаза завидущие… Пролетарий в тебе и не ночевал, жилка у тебя не наша. А откуда она у тебя взялась — ума не приложу. Гляди, как бы тебе это боком не вылезло! Сам видишь, мы теперь вступаем в новую жизнь. Думать надо не о себе, не о своем кармане, а о народе…
Хацкель рассмеялся:
— Что я слышу? Ты уже говоришь так, как наш Билецкий, бывало, говорил…
— А что, разве плохо он говорил?
— Нет, я не говорю, что плохо. Наоборот.
— То-то же! Совесть надо иметь и думать не только о своем брюхе и о своем кармане…
— Ладно, не морочь мне голову!
— Плохо ты кончишь, если дурь из головы не выбросишь!
— Не каркай! И давай говорить о более веселых делах…
Они ходили по огромным пустынным комнатам, стуча коваными сапогами, и эхо их шагов отдавалось по всему дому. Казалось, целая рота солдат марширует по квартире.
Новые хозяева осмотрели кухню, но, как назло, ничего съестного там не обнаружили.
— Паршивое дело, Хацкель, — вздохнул разочарованный кровельщик. — Вот тебе и богатство! Ковры, люстры, бархат, а жрать нечего… На этом золоте можно с голоду помереть, как когда-то сыграл в ящик один из Ротшильдов…
Хацкель бросил на него удивленный взгляд:
— Как же мог такой богач, как Ротшильд, с голоду подохнуть?
— А очень просто. Был у Ротшильда в конторе огромный сейф, где хранилось все его золото и бриллианты. Зашел он как-то в сейф полюбоваться на свое добро и… захлопнул за собою дверь… Стучал, стучал — никто не приходит. Ночь пролежал на своем золоте, день пролежал, а был праздник, и никто в контору не явился. Так он и подох с голоду…
Немного помолчав, Шмая продолжал:
— Да, кусок черствого хлеба иногда дороже всякого золота. Пожрать бы сейчас чего-нибудь… Мы ведь сегодня еще ничего не ели… А перед сном не мешало бы поесть. Мой отец, вечная ему память, бывало, говорил, что когда ложишься спать на голодный желудок, душа всю ночь вокруг горшков шатается…
— А мы с тобой по свету шатаемся, и все без толку…
— Это мы еще посмотрим — без толку или с толком. А куда наша соседка девалась?
— Верно, услыхала, что сюда пришел разбойник, и удрала…
Но Хацкель не успел договорить, как скрипнула боковая дверь и в комнату вошла старушка, неся в руках калач и кусок сала.
— Может, поедите, хлопцы? — сказала она. — Вы ж, наверно, голодны. Это я с собой принесла… Ешьте на здоровье, если не брезгуете.
Оба просияли.
— Вот спасибо вам, мамаша! Выручили нас, дай вам бог здоровья! — обрадовался Шмая, усаживаясь за широкий дубовый стол. — А мы как раз и думали, чего б это поесть…
— Жаль, картошки нет. Я бы вам супу сварила… Ну, угощайтесь, чем бог послал.
За столом все трое сидели, как старые друзья, ели, разговаривали. Шмае старушка особенно понравилась, так как любила слушать да и сама не переставала рассказывать о своих детях и о старике, который остался в Лужанах.
Перекусив, новоселы стянули с отекших ног сапоги, улеглись на мягких кроватях, с головой накрывшись перинами, и через минуту в квартире стоял такой храп, будто здесь ночевал целый полк солдат.
Поздно ночью их разбудил сильный стук в дверь. Пришел вестовой от Гната Рыбалко и передал, чтобы они немедленно шли патрулировать. Надо было сменить товарищей.