— Вы же не хотите сказать, что потеряли… Но это невозможно, я ведь знаю, что вы были близки с Уэстлином еще до Даттона.
— О, дорогой, разумеется, я не имела в виду свое целомудрие в буквальном смысле слова, но мою добродетель именно в отношении Даттона. И по-моему, просто ужасно с вашей стороны называть имена. Конечно, Даттон мертв, но его сын здравствует, и вы знаете, какую боль испытывают дети, когда прошлое выставляется им напоказ. А теперь нас с Луизой это объединяет. Как это мило с ее стороны — потерять свою… О, но я думаю, что она потеряла это еще в той прекрасной гардеробной Хайд-Хауса. Я просто должна пригласить плотника взглянуть на мою гардеробную. Она совершенно определенно не служит делу в той мере, в какой могла бы.
Дальше последовало то, чего она ожидала.
Мелверли, который так любил ругаться, бушевать и грубо разговаривать везде, где только мог, заорал на весь театр, тотчас же получив настолько большой успех, что все актеры на сцене забыли о пьесе, чтобы наблюдать и слушать другое, несомненно, более увлекательное представление. Обратившись в сторону ложи Блейксли, он прокричал:
— Вы можете и должны жениться на девушке, Блейксли!
Блейксли появился возле перил, очаровательно взъерошенный, жилет был содран с него, волосы торчали ореолом разврата, и, улыбаясь, он протянул руку назад, чтобы вывести Луизу. Она выглядела как распутница, растрепанная и развратно распаленная. Они сначала улыбнулись друг другу, а затем Мелверли. И тут Луиза выкрикнула со звонкой четкостью через весь театр:
— Конечно, он должен, иначе у меня вообще никого не будет!
Театр взорвался аплодисментами и одобрительными восклицаниями. Это был один из тех редких моментов, когда хорошему юмору рукоплескал весь Лондон.
Руан наблюдал за Софией в ложе Мелверли и даже не пытался сдержать улыбки. Она сделала это. Он точно не знал что именно и почему, но ему был знаком ее теперешний довольный вид, говорящий: «я — сделала — все — как — хотела». Такой же вид у нее был, когда ее дочь была обесчещена Эшдоном, а сейчас София с тем же выражением наблюдала за Луизой Керкленд, обесчещенной лордом Генри Блейксли. Несомненно, Луиза теперь могла забыть о своей страсти к маркизу Даттону. Так просто!
Ничего не происходит просто так, без решительной помощи.
Как странно было наблюдать, с каким удовольствием София Далби помогала девушкам из хороших семей, например, собственной дочери, добиваться обесчещивания. Но невозможно отрицать очевидное.
Странной она была женщиной. София была обворожительна. Он хотел ее. Однако загвоздка была в том, что завоевать ее — очень непростая задача. Она была не из тех, кого можно было легко получить и с легкостью управлять. Зато София очень легко управляла другими, свидетельством чего были выходившие в данный момент из ложи Луиза Керкленд с абсолютно развалившейся прической и лорд Генри Блейксли.
Он не настолько горд, чтобы отказаться учиться у лучших, а Софию, бесспорно, можно относить к лучшим. Руан хотел ее. И намеревался добиться. Для этого нужно было только смотреть и учиться, София сама указывала путь. Именно с этой мыслью лорд Руан покинул театр.
Он пришел один и ушел также один, хотя уже начинал обдумывать, не стоит ли появиться с женщиной, чтобы наверняка привлечь внимание Софии.
Какая женщина взбесила бы ее больше всего? Он усмехнулся, так как это была самая смешная мысль из тех, которые забавляли его всю эту неделю.
Элинор наблюдала за индейцами у себя дома и испытывала такой восторг, что едва могла дышать. Самые настоящие индейцы у нее дома, и ей удалось как следует их рассмотреть. Все, что о них говорили, оказалось правдой.
Это была красивая раса. Абсолютная правда. Они были дикарями и в одежде, и в манерах. Тоже правда.
Они были скрытны и беспощадны. Очевидная правда, ведь они тайно проникли в ее дом и держали их в плену так, что даже никто из прислуги об этом не знал.
Великолепная работа. Она была глубоко потрясена. У Элинор и в мыслях не было, что они могут причинить ей физический или какой-либо моральный вред, потому что эти мужчины, такие дикие, были родственниками Софии Далби, а она была графиней, и, ей-богу, разве нужно остерегаться родственников графини?
— Хоксуорт, — понизив голос, сказала Амелия, чтобы ее никто не расслышал, хотя, конечно, ее слышали все, — сделай что-нибудь.
— Что ты предлагаешь? — поинтересовался Хоксуорт совершенно обычным голосом, что тотчас взбесило Амелию.
По наблюдениям Элинор, у Амелии с братом были особенные отношения. Амелия была спокойнейшей и тишайшей из всех женщин, в любой ситуации и в любом обществе. Разумеется, она была так же тактична и добра с Луизой. Пожалуй, Элинор лучше всех знала, насколько это сложно. А вот с Хоксуортом Амелия совершенно теряла дар самообладания и кротости. Конечно, Хоксуорт сильно раздражал, Элинор не могла с этим спорить, но Амелия полностью теряла чувство, юмора и терпимость в его присутствии.