Я пытаюсь собраться с духом и представиться ей, как вдруг она оборачивается и замечает, что за ней кто-то наблюдает. Женщина расправляет плечи и как будто становится выше ростом.
— Чем могу вам помочь? — спрашивает она.
— Здравствуйте. Меня зовут Коко Суон.
— Как?
— Коко Суон. Я все никак не могла набраться смелости заговорить с вами.
Не успеваю я закончить фразу, как ее слуховой аппарат вдруг издает отвратительное жужжание и Бонни морщится, потирая ухо:
— Клянусь, они это делают нарочно, чтобы меня позлить, — досадует она. — Давайте пройдем в мою гримерную, там тихо и спокойно.
Не говоря больше ни слова, она открывает дверь и идет по длинному узкому коридору, так что мне остается только неотступно следовать за ней, превратившись в ее тень. Когда мы оказываемся в ее тесной гримерке, она первым делом закуривает тоненькую ментоловую сигарету. Я никогда не была в настоящей гримерной, и, оказывается, совсем неправильно представляла себе подобное помещение. Комната невыносимо мала — вместо зеркала во всю стену, обведенного по контуру гламурными огоньками, как часто показывают в фильмах, я вижу крошечное зеркальце, покрытое трещинами и брошенное на стуле в углу. Красный ковер на полу сильно вытерт, а стену украшает липкое пятно сырости. В другом углу шумно работает осушитель воздуха. Вокруг меня на стенах висят фотографии, на которых — сцены из разных спектаклей. У большей части из них уже закрутились уголки, да и изображение сильно поблекло от времени — или, возможно, от дыма.
Бонни опускается на маленький двухместный цветастый диванчик, стоящий между переполненной мусорной корзиной и пустой вешалкой для верхней одежды. Женщина похлопывает по подушке рядом с собой, приглашая меня присесть рядом. Довольно странно сидеть так близко, но у меня не остается иного выбора, ведь я очень не хочу ее обидеть.
— Мне, конечно же, нельзя здесь курить, — усмехается она, глубоко затягиваясь, а затем с самодовольным видом выдыхая сигаретный дымок. — Но правила для того и созданы, чтобы их нарушать, согласны?
— Угу, — невнятно отвечаю я. Я ни в коем случае с ней не согласна, но у меня создается впечатление, что она принадлежит к числу тех своенравных женщин, с которыми нельзя пререкаться, и точка.
— Итак, милая моя, чем я могу вам помочь? И говорите погромче, пожалуйста. Я почти ничего не слышу в последнее время, — просит она, отправляя окурок точно в пепельницу, стоящую между нами на спинке дивана. В ней уже лежит с полдюжины таких же, фильтр каждой сигареты отмечен поцелуем ее ярко-алой помады.
— Я пришла поговорить с вами, — говорю я.
Она удивлена и даже немного сконфужена.
— А мы с вами договаривались о встрече?
— Нет-нет, ничего подобного.
— Так вы — не журналистка?
Я качаю головой, и она тяжело вздыхает.
— Да, не могло мне так повезти… В наше время почти невозможно договориться о том, чтобы какое-нибудь издание опубликовало рецензию на наш спектакль. То ли дело в мое время… Они колотили в двери моей гримерки, очередями выстраивались через весь квартал, чтобы услышать от меня хоть слово. — Она какое-то время мечтательно смотрит перед собой, погрузившись в воспоминания об эпохе своей популярности, и лишь потом снова смотрит на меня. — Значит, вы не журналистка. А кто же тогда? Поклонница?
В ее глазах вспыхивает огонек надежды.
— Не совсем.
Она снова вздыхает и затягивается сигаретой.
— Ну конечно. У меня их теперь совсем немного осталось. Мое время ушло безвозвратно.
— Уверена, что это не так.
— Именно так, в этом нет никаких сомнений. Единственное мое утешение — то, что ноги по-прежнему стройны, они — мое достояние. В шестидесятых признавались «самыми красивыми ногами года» три раза подряд, между прочим.
Я решаю броситься в омут с головой и рассказать ей всю правду. Я была откровенна с Мэри, и это отлично сработало, хотя сначала мое появление ее вовсе не обрадовало, так что попробую сделать ставку на честность и в этот раз.
— Я бы хотела расспросить вас о Тэтти Мойнихан. Вы ведь дружили? — спрашиваю я в лоб.
Она умолкает, ее лицо смягчается, когда я напоминаю ей о Тэтти.
— Вы с ней были знакомы?
— Не совсем, — отвечаю я. — Дело в том…
Я начинаю объяснять ей, зачем нарушила ее покой, но вдруг вижу, что она совсем меня не слушает. Кажется, Бонни снова погрузилась в воспоминания о былых временах.
— Какая же она была замечательная, — тихонько шепчет она, обращаясь не столько ко мне, сколько к самой себе. — Золотое сердце. Вот, посмотрите, мы с ней вместе.