— Что же, совсем ничего нельзя сделать? — спрашивает Рут.
— Не совсем, бывает по-разному. Какие-то записи у нас сохранились, а какие-то… — хмурится монахиня, и на ее идеально гладком лбу появляются небольшие морщинки.
Именно об этом и говорила Бонни — детей отдавали тайно, не ведя никаких записей. Если Дюка отдали кому-то именно так, то вряд ли я когда-нибудь сумею его найти. И эта загадка так и останется неразгаданной.
— А что, если записи о его рождении все же уцелели? — интересуется Анна.
— Вся эта информация — строго конфиденциальна. — Сестра Долорес смотрит на старую подругу немигающим взглядом. — Я не могу ее разглашать.
— Понимаю, — кивает Анна. — Но, думаю, если мы просто проверим наличие таких записей, то никому не навредим.
Монахиня ничего не отвечает, в кабинете становится тихо. Эти две женщины будто ведут другой, непонятный нам разговор, но ясно одно: они явно пришли к согласию.
— Ты права, вреда от этого не будет, — любезно соглашается сестра Долорес. — Мы ведь только проверим. Как звали этого ребенка, Коко?
Сердце вот-вот выскочит у меня из груди.
— Мать назвала его Дюком, он родился десятого ноября 1956 года, — говорю я. — Имя матери — Мойнихан, Тэтти Мойнихан.
Сестра Долорес подходит к огромному буфету, стоящему позади нее, и отпирает висящий на нем замок маленьким ключиком. Дверца открывается, и монахиня достает оттуда стопку толстых гроссбухов в красных переплетах. Она выбирает из них пару нужных и, тяжело вздыхая, кладет их на стол. Один гроссбух она просматривает особенно тщательно. Я наблюдаю за ее движениями и вдруг понимаю, что забываю дышать: точно так же волнуются сидящие рядом со мной Анна и Рут. Минуты тянутся, будто часы, и вдруг она поднимает голову и смотрит прямо на Анну.
— Мне нужно отойти в дамскую комнату, — отчетливо говорит она. — Я вернусь буквально через минуту.
Не успевает она переступить порог, как Анна с Рут уже вскакивают на ноги.
— Что вы делаете? — изумленно выдыхаю я, видя, как они склонились над гроссбухом.
— Она дала нам шанс, — поясняет бабушкина сестра.
— Вы уверены? — Я нервно оглядываюсь через плечо, опасаясь, что она вот-вот снова войдет в эту комнату и мы опозоримся. Ох уж эти мягкие туфли, настоящее проклятие.
— На все сто процентов, — отвечает Анна. — В душе сестра Долорес всегда была бунтаркой. Она хочет помочь нам, поверь. Ищи имя, скорей!
Анна быстро водит пальцем по странице, разыскивая имена Дюка или Тэтти среди написанных чьей-то небрежной рукою строк. Рут на всякий случай проговаривает адреса и имена вслух.
И вдруг я нахожу нужное — имя буквально бросается мне в глаза, как будто только и ждало, пока я присоединюсь к поискам. Мальчик, 10 ноября 1956 года, мать Тэтти Мойнихан. На другой странице я нахожу еще имена, там же указан и адрес: Люк и Айлин Флинн, Глэкен.
— Нашла, — едва не кричу от восхищения я. — Это он.
— Глэкен? — переспрашивает Рут. — Это же всего в часе езды от Дронмора! Поверить не могу, все это время он был так близко.
— Нет времени, Рут. — Анна быстро записывает необходимую нам информацию и, резко захлопнув блокнот, прячет его обратно в сумочку. — Скорее, садимся на диван — она возвращается!
Она подталкивает нас в другой угол комнаты, и только мы успеваем невинно усесться на диван, будто нашкодившие школьницы, как дверь открывается и входит сестра Долорес. Она становится напротив нас, торжественно сложив руки на груди, будто собирается прочесть молитву. По ее невыносимо честному лицу никто в жизни бы не догадался, что она вступила с нами в тайный сговор. Сама святая простота.
— Простите, но больше я ничем не могу вам помочь, леди, — грустно говорит она, поглядывая на гроссбух, лежащий на ее столе.
— Что ж, сестра, так тому и быть, — чинно отвечает ей Анна. — В любом случае, я была очень рада с вами повидаться.
— Я также была необычайно рада вашему визиту, Анна. Я буду молиться за вас каждый день, — после этих слов женщины заговорщицки улыбаются друг другу.
— Это было очень мило с вашей стороны, — говорит Рут, и я тоже бормочу невнятные слова благодарности. Благодаря этой монахине, обожающей нарушать правила обители, я получила следующую подсказку. Как же мне хочется ее обнять! Я бы подхватила ее на руки и закружила по этой самой комнате, будь у меня такая возможность. Однако я вынуждена взять себя в руки и обуздать охватившее меня нетерпение.
— Нам, пожалуй, пора, — невозмутимо продолжает Анна, и мы поднимаемся с дивана.