«Я здесь! На Марсе!» — пронеслось в голове чередой разноцветных неприлично жизнерадостных букв — словно в голове включили невидимый до поры дисплей, такой же, как под потолком. Буквы запрыгали, защекотали в носу, заставляя потянуться к носовому платку.
— Атэ-и-тенут, — проговорила Катерина Федоровна и улыбнулась вновь, искренне и широко, так, чтобы эти бесцветные чужие юноши поняли, как долго она мечтала. И как рада встрече. Хромированные грани колонн отразили ее улыбку, дробя и передавая друг другу из зеркала в зеркало, дальше, дальше…
Она не ожидала того, что случилось.
— Ноэ! Крафа-у! Ноэ! — закричал кто-то, от волнения позабыв, что гости не слишком хорошо понимают «большой».
— Смотри! — толкнул Катерину Федоровну под локоть муж. — Началось. Катюша, началось!
Он радостно потер руки, прищурился за толстыми стеклами очков и тихо прошептал: «Получилось, мать твою Европу».
Фобос за окном заметно пульсировал, округляясь и все больше приближаясь по форме к шару. В молочной белизне появились бурые пятна какой-то примеси. Они росли, расширяясь, пока красная пленка не затянула рыхлый лик спутника, превратив его в блестящий красным лаком шарик.
— Что он говорит? Что он вас… вам говорит! — в волнении не сразу справившись с грамматикой чужого языка, проговорил глава делегации.
Фобос повернулся, показав блестящую позолотой петельку — продевай нитку и вешай на елку. На мгновение в его зеркальной поверхности отразилось лицо дедушки — или кого-то очень похожего на него. Те же усы с несколькими седыми нитями — справа чуть больше; те же глаза, родинка на подбородке, серый свитер с высоким горлом. Все остальное стерлось из памяти, но то, что осталось, — все было точно таким. Но слишком молодым. Дедушке на вид, казалось, чуть за пятьдесят. Ему столько и было, когда она видела его последний раз. Почти шестьдесят лет назад.
— Атэ-и-теннут, кора-лите! — проговорил дедушка, и усы не помешали прочесть по его губам марсианское приветствие.
— Кто этот человек? Что он вам показывает? — допытывался марсианин. Все остальные глядели на нее, не меняя выражения жутковатого безразличия. И только Саша, не обращая внимания на переполох среди ювитан, неотрывно смотрел сквозь толстые стекла очков на терракотовый шар над горизонтом. Он давно так не смотрел. Последний раз Катя видела этот взгляд, когда вернулась домой из космопорта, куда так и не приехал Вадим.
— Мы последнее время почти не видимся, Кэт, — сказал он тогда. — Я решил уйти из отдела. С этими бесконечными командировками не замечаешь, как проходит время. Я не хочу потерять тебя. Поэтому перехожу на другую работу. И, обещаю тебе, к концу года ты уже забудешь, как оставалась дома одна. Я буду возвращаться домой к ужину, и мне будет очень приятно, если меня уже будешь ждать ты. Может, тебе оставить работу в лаборатории? Мы вполне можем себе это позволить. Теперь я буду рядом, и тебе нет нужды носить лабораторный халат.
Тогда она не знала, что ответить. Внутри, окруженное газовым облаком, мерцало голубое сияние молодой звезды — и странно было в тот момент представить, что не будет Марса, не будет большой светлой лаборатории Ювитеса, не будет Вадима.
Что-то внутри, поставив на паузу мысли и чувства, вывесило поперек дисплея на панели разума сигнальное окошко «Ошибка. Недостаточно информации. Приложение будет остановлено».
Тридцать пять лет.
Она позволила продержать себя на паузе тридцать пять лет: простояла у плиты с кулинарной книгой, связала двести шестьдесят четыре пары носков и перчаток для благотворительных миссий, разложила шесть тысяч четыреста одиннадцать пасьянсов (положительный результат — шестьдесят четыре процента). Восемь тысяч шестьсот прогулок в парке, сорок музеев, двадцать пять стран, восемьдесят четыре города… и ни одной статьи, ни одного проекта, ни часа в лаборатории с того дня, как они с Вадимом уволились, забрали документы и договорились встретиться в космопорте через несколько часов.