Билл безнадежно замотал головой.
– Да, – сказал он наконец. – В этом разница, и довольно существенная…
Чтобы как-то разрядить обстановку, он глухо проговорил:
– Хотелось бы знать, что сейчас делает командан? Что он предпринимает? Что?..
Хиггинс тоже слышал слова Клэрамбара. При свете факелов лицо его стало мертвенно-белым, а подбородок конвульсивно дрожал…
Старец снова поднял руку. Четверо индейцев приблизились к пленникам. Хиггинс зарыдал.
– Нет, – приглушенно закричал он. – Я не хочу!.. Я не хочу!..
До этого подонок был готов рискнуть всем, лишь бы завладеть Золотой книгой, но теперь, перед лицом смерти, его полностью покинуло мужество и осталась одна голая трусость. Четверо индейцев были уже рядом.
– Нет! – визжал Хиггинс по-испански. – Берите их! – кивал он головой на Клэрамбара и Баллантайна. – Но не меня!.. Не меня!..
Вид труса всегда вызывает отвращение. Таким казался Хиггинс и палачам. Они направились прямо к нему и, как он ни брыкался, потащили к рогу, но остановились по новому приказу старца.
Билл дергался в своих путах.
– Неужели ничего нельзя сделать? Неужели ничего нельзя?
Клэрамбар не ответил. Ему тоже хотелось спасти жизнь негодяя, но он не знал, как это сделать, так же как Билл.
По знаку старого жреца четверо индейцев подняли Хиггинса перед острием рога. Наверху Боб Моран и Лооми услышали его ужасный крик…
Глава 14
Услышав этот душераздирающий вопль, юная индианка и Моран с ужасом переглянулись.
– Что это? – спросил Моран.
Лооми ткнула дрожащей рукой направо.
– Там… в храме… Шам пытает твоих друзей, белых людей…
Боб вздрогнул, и черты его лица, исказились.
– Веди меня, – воскликнул он. – Может быть, еще не поздно…
Лооми опустила голову.
– Нет. Шам научил меня. Белые люди должны погибнуть. Это воля древних богов. Шам убьет меня, если я отведу тебя в храм…
Морана охватило отчаяние. Он потряс индианку за плечи.
– Послушай, Лооми. Ненависть никогда не доводила до добра. Посмотри, сегодня из-за нее уже погибло столько людей и твой брат. Если ты мне не поможешь, то погибнет еще много людей. Нужно, чтобы мы вмешались, Лооми! Другой путь в храм слишком длинный, мы опоздаем…
Девушка долго смотрела на трупы, лежащие в траве, на неподвижное тело брата. Глаза ее были полны слез. Наконец она повернулась к Морану, и на ее лице была написана решимость.
– Ты прав, – глухо проговорила она. – Ненависть – плохая вещь. Лооми отведет тебя в храм.
И она бросилась в направлении скал, где открывалась лестница, ведущая в святилище. Моран бежал за ней, но тут вдруг из зарослей выскочил индеец, скорее всего часовой, и бросился на Морана. Он держал в руке острый нож. Но Боб успел его заметить. Левой рукой он схватил руку индейца, держащую оружие, а правой нанёс короткий сильный удар точно в подбородок. Противник мгновенно был выведен из строя. Француз кинулся на него, разорвал на полосы рубаху и связал ему руки и ноги. В рот индейцу он засунул довольно большой кусок ткани.
Потом Моран схватил за руку Лооми.
– Веди меня…
Девушка быстро добежала до круглого зала, но вместо того, чтобы нырнуть в левый коридор, по которому несли Клэрамбара, Баллантайна и Хиггинса, она бросилась в правый и почти тут же свернула в тесный проход, ведущий к лестнице из грубо сложенных камней. Вскарабкавшись вслед за Лооми, Моран оказался на узкой террасе. Девушка легла на живот и жестом предложила сделать то же Морану. Боб так и сделал, растянувшись на краю террасы. Сверху был виден храм со всеми его статуями, музыкантами, бассейном и индейцами, стоявшими вокруг возлежавшего на широких носилках старца.
Боб судорожно искал взглядом друзей. Они были там, на плитках пола, связанные. Пленные, но живые. При виде их Морану захотелось закричать от радости, показать, что он здесь, чтобы приободрить…
Вдруг француз вспомнил этот крик нечеловеческой боли, который он слышал до того. Но Клэрамбар и Баллантайн были живы и вроде бы не подверглись пыткам. Но кто же тогда кричал? И тут же Боб понял: Хиггинс! Инстинктивно он взглянул на серебряный рог и задрожал от ужаса.
Хиггинс был пригвожден спиной к стене. Серебряный рог пронзил его насквозь и вышел через живот. Руки и ноги его висели как у паяца, а голова упала на грудь. Хиггинс был мертв. Бобу почему-то вспомнилась фраза, произнесенная им самим в отеле «Кетцаль»: «Только вынь револьвер, Хиггинс, и я пришпилю тебя, как грязного мотылька…» А теперь Хиггинс действительно был пришпилен к стене, и Моран с ужасом вспоминал свое предостережение, которое оказалось прямо-таки пророческим.