– Вот тут начинается странность… То есть какой-то таинственный период в жизни Женечки. Она пропала…
– Как? – вырвалось у Оли.
– Да я сама не знаю! Я ведь ее тогда не знала, мне ее жизнь известна только с ее слов. А в ее изложении начиная с сорок девятого года и примерно по пятьдесят седьмой какой-то провал. Об этих годах она никогда не говорила. Никогда! Сколько я ни спрашивала, она всегда наотрез отказывалась говорить.
– Как странно… – заметила Даша.
– Более чем странно.
– А может быть, ее тоже арестовали? – спросила Оля.
– Ну и что? Почему же надо было это скрывать? В те годы чуть не полстраны по тюрьмам да лагерям сидело, и в основном без всякой вины, чего ж тут стесняться-то? Нет, я думаю, там что-то другое было, может быть, какая-то несчастная любовь…
– Ну а потом-то что? – в нетерпении спросила Оля.
– В пятьдесят седьмом году Женечка вновь появилась в Москве и поселилась в коммунальной квартире, где я жила вместе с родителями. Она меня сразу в восторг привела. Красавица! И вообще необычная очень…
– Чем необычная? – заинтересовалась Даша.
– Ну, как вам сказать… Независимая очень была, на кухне с соседками никогда не сплетничала, ни в каких квартирных склоках не участвовала, очень за собой следила. Тогда женщины гораздо меньше внимания себе уделяли, да и в продаже ничего ведь не было, а она всегда одета была с иголочки, шила потрясающе, кремы у нее какие-то удивительные были, пудреница с огромной розовой пуховкой… Помню, эта пуховка просто потрясла мое воображение. Мне казалось, что такие вещи только в заграничных фильмах бывают…
– Она работала где-нибудь?
– Конечно! Работала врачом в поликлинике Большого театра. Кстати, если бы она сидела, ее бы в те годы в эту поликлинику вряд ли взяли… Она была прекрасным фониатором.
– Это что такое? – спросила Даша.
– Это врачи, которые голосовые связки лечат, – со знанием дела объяснила Оля.
– Верно, – кивнула Жанна Петровна. – А ты откуда знаешь?
– Так у меня папа певец.
– Да? И где же он поет? – заинтересовалась Жанна Петровна.
– Он в театре не поет, – неопределенно ответила Оля.
– А где? Где он поет?
– Ну, он дает концерты… Он много ездит…
– А что он поет? Какую музыку?
– В основном романсы…
Жана Петровна пристально всмотрелась в лицо Оли. И вдруг спросила:
– Послушай, а твой папа не Алексей Нежданов?
Оля даже рот открыла от удивления.
– Но как вы догадались?
– Боже мой, это же самый любимый мой певец! Я его просто обожаю! У меня есть все его записи. Ах ты, господи, ты очень, очень на него похожа.
– Да? Обычно мне говорят, что я больше похожа на маму…
– Ничего подобного! Ты просто вылитый отец! О, я так рада, что познакомилась с тобой! Ты должна сказать отцу, что у него есть такая страстная поклонница!
Она опять закатила глаза, и Даша с ужасом подумала: «Сейчас опять начнет читать стихи». И точно!
– Это кто написал? – перебила завывающую даму Оля.
Та, словно очнувшись от сна, недоуменно взглянула на девочку, но ответила:
– Это Фет. Слыхала про такого поэта? Впрочем, ты ведь не можешь не знать эти стихи:
– Да-да, – перебила ее Оля, – этот романс я знаю, папа его поет.
– Извините нас, Жанна Петровна, – словно бы осуждая невоспитанную подругу, сказала Даша, – но у нас не так много времени, и нам хотелось бы узнать все-таки про Евгению Митрофановну…
– Ну да, ну да… Так о чем шла речь?
– Она поселилась в вашей квартире и очень за собой следила, – напомнила Даша.
– Да, и еще в ней была какая-то бесшабашность, что ли… Помню, один сосед, шофер, страшно напился и начал бить жену, что нередко бывало, и соседи предпочитали не вмешиваться. А она его вмиг усмирила, да так, что он больше никогда руку на жену не поднимал.
– Что же она сделала?
– Не знаю. Когда я ее об этом спрашивала, она только смеялась. Она вообще умела удивительно уходить от ответов на неудобные или неинтересные ей вопросы. Я была по-девчоночьи просто влюблена в нее и пыталась во всем ей подражать… Иной раз до смешного. Моя мама все говорила: «Жанна, не обезьянничай!» Но куда там! А Женечке даже нравилось мое восторженное поклонение, она много времени на меня тратила. По театрам водила, потом в моду вошли поэтические вечера, и она меня с собой таскала. Видимо, я каким-то образом заменяла ей умершую дочку. Я со всеми своими проблемами не к маме шла, а к Женечке, маме все некогда было, а Женечка всегда для меня время находила…
– Жанна Петровна, а ее муж, он не вернулся из лагеря? – спросила Даша.
– Нет. Он там погиб. Его посмертно реабилитировали.
– И Евгения Митрофановна больше замуж не вышла?
– Нет. Романы у нее какие-то случались, а замуж не вышла. Хотя за ней иногда такие знаменитые артисты ухаживали…
– А подруги у нее были?
– Была одна закадычная подруга с раннего детства, вот как раз Кирочкина бабушка. Ну и еще дружила она с одной певицей из Большого театра. Не слишком знаменитой, но довольно известной одно время. Кстати, недавно я ее видела в какой-то передаче об истории Большого театра.
– А как ее фамилия? – быстро спросила Оля.
– Журавленко. Наталия Дмитриевна Журавленко.
У Оли что-то промелькнуло в глазах, но она смолчала.
– А что дальше? – спросила Даша.
– Дальше? Я потом замуж вышла, а Женечка квартиру получила в Черемушках.
– Но в последние годы она не в Черемушках жила, – заметила Даша.
– Совершенно верно. Она очень долго занималась обменами и в результате получила эту двухкомнатную квартиру. И тогда успокоилась. Все говорила, что не желает жить в однокомнатной панельной клетушке, ну и все такое… Она к старости вдруг все свои барские фанаберии вспомнила.
– Барские? – удивилась Даша. – Какие уж там барские фанаберии при такой жизни?
– Не скажи, – ласково улыбнулась Жанна Петровна. – Кровь, видно, взыграла дворянская. Отец у нее из дворян был, а уж мать и вовсе княжна. Только ей всю жизнь это скрывать приходилось. Постойте, девочки, а вы почему это так Женечкой интересуетесь?
Девочки переглянулись. Жанна Петровна явно никакой опасности не представляет, и можно с ней говорить начистоту.
– Понимаете, Жанна Петровна, моя бабушка была соседкой Евгении Митрофановны. Они жили на одной площадке и даже, можно сказать, дружили.
– Твоя бабушка такая интересная элегантная дама, да? Она что-то преподает, если я не ошибаюсь?
– Да.
– И почему же ты ко мне пришла? Разве твоя бабушка ничего этого не знает?
– Бабушка говорит, что Евгения Митрофановна была очень закрытым человеком и мало что о себе рассказывала.
– Это правда, – кивнула Жанна Петровна, отрезая себе еще огромный ломоть торта. – Но почему ты ею заинтересовалась?
– Да вот странная история вышла… Дело в том, что Евгения Митрофановна оставила мне небольшое наследство…
– Наследство? Тебе? – побледнела вдруг Жанна Петровна. – И что же это за наследство, если не секрет?
– Старый черный баул, а в нем всякие старые тряпочки, сумочка бисерная, бинокль театральный, старый веер с обгоревшей пластинкой, туфельки шелковые какого-то детского размера…
– Странно, я никогда не видела у нее никакой бисерной сумочки. Это был совершенно не ее стиль… Вот баул помню. И крохотные туфли, говоришь? Но у Женечки был тридцать восьмой размер.