Когда Флор ещё произносил последние слова, верная гильдии торговцев охрана окончательно заняла стратегические места в зале у окон и выходов. Выстроившись с двух смежных сторон комнаты в две плотные шеренги. Из открытой двери начали передавать арбалеты. По залу прокатился шёпот. Перешедший в ропот, выражающий ужас. Флор озирая залу совета, блокированную верными ему людьми, произнёс последние слова своей речи, после которых дорога назад была отрезана:
– Собрание городского совета объявляю арестованным. С этого момента и до того времени пока не будет создано новое правительство и совет, править будет триумвират.
Раздались отдельные возражающие возгласы с проклятиями и угрозами. Но громкий голос начальника городской стражи быстро успокоил залу, пообещав расстрелять каждого сквозь толпу кто, будет нарушать тишину и порядок переворота.
В это время верные Флору члены совета покидали залу. Снаружи запирались тяжёлые ставни. Не заколоченной осталась только одна охраняемая дверь. Зала была блокирована и большинство стражников, необходимых в других местах города тихонько рассосалось в образовавшейся темноте. Только небольшой отряд охранял выход. Арестованным членам совета пообещали поджечь здание если они будут пытаться сопротивляться, поэтому все сидели тихо.
Так получилось, что на этом собрание среди присутствовавших женщин, которые могли посещать вече только в качестве гостей, оказалась Евдокия, жена Каната. Она попала на это собрание в поисках главы города, добравшись до которого оказалась в западне. Теперь Дуняша сидела рядом с Александром Афанасьевичем, тихонечко всхлипывая уткнувшись в его массивное плечо и не понимая, что же происходит с её жизнью и миром.
– Что же это вообще такое!? – Тихонечко причитала она всхлипывая. – Что же они творят. Они же всех нас погубят.
– Тише, тише. – Успокаивал её Александр Афанасьевич. – Это недолго продлится сколько горожан, а сколько их. Люди не позволят.
Надо сказать, что плакала не одна Дуня. В зале раздавались ещё причитания и громкие всхлипывания.
Женские слёзы редко оставляют мужчин равнодушными: они либо вызывают жалость, раздражают, возбуждают, иногда злят. У стражников, охранявших зал, они меньше всего вызывали жалость. Поэтому, в полумраке сквозь всхлипывания, начали доноситься зловещие переговоры солдат:
– С бабами надо что-то делать. – Сказал первый.
– А что с ними можно сделать? – Сказал второй.
Третий сально хихикнул и сказал:
– Они только для одного и подходят, давай самых плаксивых по одной водить на исправление в кладовку.
Все охранники у двери громко засмеялись. Сальные шуточки, разного рода, то и дело доносились из рядов этой неотёсанной публики. Когда арестованные переварили смысл этих фраз, в зале наступила гробовая тишина, сквозь которую вдруг прорезался отчаянный женский крик. Это была молоденькая девушка, дочь одного из представителей городской знати. Она не в силах сдержать эмоции выплеснула их в крике, перешедшем в громкий плач. Нарушенная тишина казалась уже не такой обязательной. Наиболее смелые мужские голоса призывали дать отпор:
– Что же они нас как кроликов в ящик посадили. Разве мы не в состояние за себя постоять!?
– Здесь вся городская элита разве мы уже ни на что негодны!?
Стражники у дверей быстро сообразили, что их не так уж и много и самый шустрый отправился к начальнику за распоряжением. А остальные приготовились поджечь бочки со смолой, стоящие в углу, и запереть двери.