Вчера утром я был блаженно счастлив, счастливее, чем когда-либо. А теперь… Я опирался на грубые сланцевые плитки, лелея сердце, наверняка ушибленное и потрескавшееся, если не разбитое, вместе с похмельем, не обращая внимания на пустое место на столешнице в ванной, которое ее продукты вчера заполнили на этот раз. Сказать, что я почувствовал себя лучше, было бы преуменьшением важного масштаба.
Надев шорты и футболку и сунув телефон в карман, не глядя на него, я спустилась на кухню; тревожно пустая кухня в моей тревожно пустой квартире. Даже пахло иначе. Это то, к чему я приходил домой каждую ночь? Кит исчезала. Белл и Барклай были с моей мамой, а я был здесь один.
Раньше я наслаждался одиночеством, но теперь это было похоже на наказание.
Прошлой ночью я должен был вернуться домой к Кит, чтобы провести ночь вдвоем наедине. Мы собирались сделать заказ, открыть бутылку шампанского, несколько раз насладиться друг другом и отпраздновать начало наших новых отношений. Вместо этого я мог слышать только эхо собственных мыслей.
В моей груди было такое сильное напряжение, что мне казалось, что мое кровообращение прерывается.
Она попросила места, но, судя по тому, что я слышал, это означало начало конца. У нас даже не было начала начала.
Она хотела скучать по мне, но я не знал, что это значит. Значит ли это, что я не могу ей позвонить? Не мог написать ей? Не видел, как она? Означало ли это, что я должен оставить ее в покое, пока она не решит, что хочет меня видеть?
Что за хрень была в этой ситуации? И что, черт возьми, я должен был делать?
Не говоря уже о том, что она ушла не только от меня. Она ушла от Белл. И Барклайа.
Что, черт возьми, это было?
Настроение, немного улучшившееся в душе, теперь чернело быстрее, чем кофе, капающий в мою кружку.
Еще одно скручивание в моей груди сжало его еще больше, и я попытался не обращать внимания, вместо этого сосредоточившись на непрекращающемся гудении моего телефона, когда пришло очередное сообщение. Для этого мне нужно было сесть, и я выдвинул табуретку у острова, устроившись поудобнее, чем осмелился бросить взгляд.
Я просмотрел несколько пропущенных звонков от Фредди; десятки сообщений, в основном от Рэйфа и Пенна, плюс пара от моей мамы. Из них нет Кит.
Ни одного.
Думаю, пространство означало, что мы не разговаривали.
Ну, это было чертовски хорошо.
В огромном количестве электронных писем не сообщалось ни о чем тревожном, что не давало мне веских причин, почему я не должен снова лечь спать, пока не проснусь и все не вернется на круги своя. Или пока кто-то не изобрел работающую машину времени. В любом случае, именно столько времени я хотел вернуться в постель.
Часы на кухонной стене показывали мне, что прошло двадцать три часа с тех пор, как я ворвалась в свой кабинет и обнаружил, что меня ждет Рейф. Рейф со своей дурью , все будет в порядке, и она будет дома, когда ты получишь совет. Она не была. И по прошествии двадцати трех часов все еще не в порядке, тревожное гудение в ушах ясное напоминание.
Слабый щелчок открывающейся входной двери предшествовал тому, как Барклай ворвался на кухню, подбежал ко мне, чтобы тявкнуть и подпрыгнуть, за ним последовал огромная Фредди и Купер, оба остановились в дверях, чтобы посмотреть. Я не упустил намека на ухмылку, тронувшую губы Купа. Я ждал, когда моя мать с Белл завернет за угол, но никто не пришел.
Я предложил Барклаю печенье, которое он с жадностью проглотил. — Где Белл?
Фредди проигнорировала мой вопрос и попыталась обнять меня. Однако, учитывая, что я сидел на стуле, а она была почти на девятом месяце беременности, это было не столько объятие, сколько похлопывание. Ее нос сморщился, когда она отошла. — Вау, это хуже, чем я думала.
— Что это должно означать? — Я ворчал на нее.
Она доковыляла до холодильника, схватила бутылку воды и обезболивающее из шкафа и поставила передо мной. — Давненько я не видела тебя с похмелья.
Я уставился на примитивную аптечку. — Откуда ты знала, что у меня будет похмелье?
Я не разговаривал ни с кем, кроме мальчишек, после «Кофешопгейта», как, очевидно, назвал это место Пенн, и теперь я не мог отменить это имя.
— Помимо запаха? Я полагал.
Я понюхал под рубашкой; Я не чувствовала ничего, кроме запаха чистого белья.
Она ухмыльнулась сквозь свою ложь.
— Фрэнкс, ты можешь просто выплюнуть это? — Я отрезал: — У меня сегодня нет сил играть в игры, и скажи мне, где моя дочь.
Я ждал Белл, отчаянно желая увидеть улыбку на ее маленьком личике; держать ее на руках, пока она пила свое молоко; заставить ее смеяться, когда я читаю ей историю. Стеснение в груди было не только от Кит. Это было первое утро с тех пор, как она приехала, когда она не была первым, а совсем недавно вторым человеком, которого я видел каждое утро, и из-за этого моя и без того ноющая грудь болела сильнее.