итетов, и не может быть, которые, построив свои карьеры на бредовых теориях, вдруг стали бы их опровергать. Вот разве что прилетят инопланетяне с совершенными знаниями всего и вся, посмеются и скажут: «Ну вы и дебилы, что верите в такую чушь как СТО или ОТО Эйнштейна». И вот тогда благодарное человечество вспомнит обо мне, о том, что еще в начале 21-го века наставлял его на путь истинный, научный незабвенный я. Может быть, меня наградят…посмертно… поставит мне благодарное человечество большую жирную лайку на могилке, и споет мне песенку Бони-М «Май лайка, на кукэн дэ май лайка». И тогда по белой лестнице я пойду прямо в рай… А вот якобы физики, а на самом деле конъюнктурщики, еще десять лет, и еще двадцать лет будут все талдычить про большой взрыв, про расширение пространства и т.д. однако. Да…, так вот, возвращаясь к нашим баранам, чуть не забыл: есть, конечно, еще третий сорт людей, которые и не знают и не догадываются, их катастрофическое БОЛЬШИНСТВО. И есть четвертый сорт людей, которые и знают и догадливы, но их катастрофическое МЕНЬШИНСТВО. Ну, о тех и других вы все знаете. Итак, когда мы с Андреем познакомились, мы, конечно, быстро поняли друг друга, и, конечно, между нами в таком абсолютно разном подходе к жизни не могло быть речи о дружбе. Ни в преферанс, ни в покер, ни даже в футбол он играть со мной отказывался, все книжки читала, читал… Но мы не ссорились, мы не донимали друг друга банальностями, просто не пытались так уж сильно сблизиться. У него были свои дела, у меня свои, у него был свой круг общения, у меня свой, правда, не такой обширный. Да, расскажу немного о городе и городской жизни. Город не большой, все или, скажем, многие друг друга знают. На весь город один ресторан. Хотя лично я ресторанную жизнь с откровенным кобеляжем просто презираю. Нет, в студенческую пору мы, бывало, делали набеги на московские рестораны, и именно с первичной целью подцепить женщину. А еще иногда уходили, не заплатив за ужин. Помню хорошо интерьер кафе Метелица на новом Арбате или куропаток ресторана Охотник на улице Горького. Но в те времена в рестораны было очень сложно попасть. Нормальному человеку сейчас понять и представить такие причуды социализма очень трудно: вот приезжаешь к кафе Метелица, например, а на входе швейцар не пускает, и перед входом куча народу толпится, ждет, очередь устанавливает. Вот два человека из ресторана уходят, и вместо них двух новых счастливчиков из очереди запускают. У нормального человека разве может быть столько терпения к такого рода унижениям, чтобы продолжать шастать по ресторанам? Сфера обслуживания при социализме была лучшим лекарством от мании величия. В Челябинске-70 для одинокого человека развлечений было, раз-два и обчелся. Ну, в футбол поиграть, ну за грибами, за ягодами в лес сходить, потом до трех часов ночи те грибы варить и жарить. Так воскресенье убить можно. Ну, пару раз я переспал с одной буфетчицей, «всего и делов то… «. Ну, рядом большое озеро, но ловить рыбу мне почему-то в голову не приходило. Бывало, подойдешь к берегу, а тот весь запружен катерами и лодками, и все они железными цепями с замками к нему прицеплены. Почти каждый житель города имел лодку с мотором, но чтобы они рыбу ловили, я такого не слышал. Возможно, потому, что повышенная радиация. Там среди людей тихий ужас перед радиацией циркулирует по опыту ядерной аварии 1957 года в соседнем городке Челябинск-40. Да, такие дела. А еще на почве скуки я записался там в театральную студию. Там один режиссер из интеллектуальной элиты города решил свой театр создать. Набрал желающих пару десятков человек и давал нам уроки театральной жизни. Единственное, что осталось у меня в памяти от тех уроков – это то, что когда в кино или театре мы видим людей в отдалении беседующих между собой, то, скорее всего, они без конца повторяют одну и ту же фразу, а именно: «О чем говорить, когда не о чем говорить», тем самым создавая иллюзию оживленной беседы. И вот такой дефицит развлечений и холодное равнодушие со стороны обитателей города постепенно создали у меня в душе собственный холод, такой душевный озноб, что ли. Неуютно мне как-то было, тоскливо. И к тому же неумолимо приближалась знаменитая зима 1978 года. Вот пришлось мне познать, что такое морозы в 40 и даже больше градусов. Нет, в 30-ть и даже в 35-ть еще жить можно. И по улице ходить вполне можно. А вот в 40, не знаю как у кого, а у меня просто дыхание перехватывало. Поэтому мне приходилось дышать через что-то, например, через шарф. У меня был тулуп с высоким воротником. Я его, бывало, подниму, шарфом перевяжу, сверху шапка низко нахлобученная. Такая узкая норка для носа и глаз получалась, и так можно было хотя бы дышать. Но пока до работы добежишь, все рыльце в инее и в соплях. Приближался Новый год. Элита города, члены молодежного клуба, начали готовить вечер по поводу его встречи. Масса всяких придумок: интерьер свой особый, конкурсы, игры, концерт самодеятельности. Ну, в общем, настоящий творческий вечер для интеллектуальной молодежи, созданный людьми умными, начитанными, знающими, творчески одаренными. Почему я так пишу? Заметно было мне: та элита города – это были люди нетривиальные с одной стороны, а с другой – они попали в город из больших и даже столичных городов неестественно, а по принуждению в той или иной степени. И затаенная обида, ущемленное самолюбие в них проявлялись в том, с каким азартом они старались показать самим себе, как здорово и интересно они живут, и какие они интересные люди. Но только я вот чувствовал себя как-то неловко, неуверенно, сомневался я – способен ли, достоин ли, вынесу ли такую высокую степень творческого накала. Но на вечер я пришел-таки и даже принарядился. Затаился и сидел среди гостей. Как сейчас помню, к потолку был приделан медленно вращающийся шар с осколками зеркала голубого оттенка. На шар падал луч света и осколки отражали луч так, что отражения все время двигались в зале. Эти бегущие блики голубоватого света еще сильнее усугубляли мое одиночество и холод в душе. Другой на моем месте напился бы и устроил какой-нибудь скандал, а я ничего. Я скандалов не люблю!!! И в конкурсах поучаствовал, и потанцевал и даже попытался поухаживать за одной загадочной и очень привлекательной особой. Но, ощутив тщетность попытки, и не одобряя в людях навязчивость, быстро ретировался и пошел домой. Вот представьте: новогодней ночью часа в два, холод страшный, пустынная улица, никого. Я, почти задыхаясь, быстро иду, почти бегу, слегка пьян, конечно. И вдруг вижу впереди одинокую фигуру. Женскую одинокую фигуру в очень солидной, такой богатой, можно сказать, шубе, продвигающуюся в параллельном направлении. И набрался же я наглости и заговорил с ней. Деталей не помню, но к моему удивлению женщина оказалась очень привлекательной, одинокой, великодушной, ну в смысле, доброй. Приняла мои ухаживания и даже была очень рада разделить со мной свое одиночество. Проводил ее до дома, в подъезде уже начал целовать. Пока подымались на ее четвертый этаж, я уже запустил руку ей под платье, а перед самой ее дверью попытался вступить в интимную близость. Она не отвергла мою попытку, нет. В квартиру не пустила, поскольку жила с родителями, но помочь мне помогла руками в моем страстном желании овладеть ею. В общем, страсть меня скрутила в ту ночь своею жилистой рукой, и я с трудом дождался свидания через пару дней. Вот так необычно и откровенно начался наш бурный с ней роман. Она была слегка старше и много опытней меня, все умела, и всему этому меня научила. Регулярные встречи с ней продолжались до самого моего отъезда, т.е. год. И это одна из самых горьких потерь в моей жизни. Для того, чтобы уехать на большую землю, мне пришлось жениться на другой женщине, на москвичке. Почему уехать? В детстве моем однажды моя тетка послала моего отца вывезти из Хайдаркана, что в Ошской области в Красногорск, что в Ташкентской области, их общего младшего брата, который в указанном Хайдаркане спивался и таким образом просто погибал. Отец почему-то взял меня с собой, и я смог тогда еще раз увидеть родные до боли места своего самого раннего детства. Повез нас муж моей тетки, очень хороший добрый человек, на своей волге ГАЗ-21. Была зима. Ехали через Ангренский перевал, который отделял Ферганскую долину от Ташкентской области. Перевал был очень высокий, крутой, сложный, опасный. Дорога змейкой подымалась на вершину перевала высотой километра в два с половиной, три. Машина натужно ревела часа полтора сплошного подъема. Очень изнурительный подъем. И вот, наконец, самая высшая точка пройдена, последний поворот перед спуском и перед нами открылась совершенно потрясающая картина. Дальше дорога была абсолютно прямая, как натянутая струна она уходила вниз километров на тридцать, в общем, на столько, насколько хватало зрения. В лучах солнца это было потрясающе красивое зрелище, которое на всю мою жизнь отложилось в моей памяти. Идеально прямая ровная дорога в светлое будущее движения легкого, счастливого вниз и даже с выключенным двигателем. Вот и жизнь в том Челябинске-70 мне представлялась именной такой прямой бесповоротной дорогой… в старость. А мне тогда хотелось приключений, неопределенности, исканий. Искания были у меня на повестке дня, искания, а тут такая прямая дорога впереди. Ну и я решил окончательно оттуда слинять, что я и сделал с присущим мне остроумием. Я поехал летом в Сочи, наше