Глава 44. Версии покушения на Трампа и веры в бога.
Эпиграф: «Пестрый, как перья павлиньи. Как наконечник стрелы. Холодом мерзлые клинья я вколочу в твои дни…» \П. Мамонов, Звуки Му\. Я родился в поселке Хайдаркан, рядом с ферганской долиной, в моем представлении на самом краю цивилизации. Дело в том, что за поселком простиралось километра на три-четыре огромное поле, ровное как стол, покрытое мелкой как на полях для гольфа зеленой травкой, и всегда, сколько я его помню, залитое солнечным светом. За этим полем стеной вставали до самого неба черные скальные горы, слегка запорошенные снегом. И там, за этими горами, уже больше ничего не было, это был край света. Здесь в поле была жизнь, в траве скакали вечные кузнечики, в небе над полем заливались жаворонки. Потревоженные моим появлением, они сверху своим пением просили не трогать их серые яички, затаившиеся в мелких ямках. Те горы смотрелись таинственным суровым смертным обрамлением жизни на земле. Мы с пацанами часто ходили в это поле. Ранней весной там расцветали подснежники, позже васильки и маки. Еще там водились ящерицы и ужи. На краю поселка, рядом с деревянной конторой геологоразведочной партии, в которой работал отец, была большущая яма, видимо, котлован под новое здание конторы. Весной в этой яме скапливалась талая вода, мы пускали по воде кораблики, сделанные из бумаги или из дерева. А с берега открывали по ним огонь камнями. Это были в нашем воображении прибрежные морские бои из той, недавно прошедшей войны. Однажды в той яме оказалась кошка… К великому моему сожалению, мы забили ее камнями. Это был самый тяжкий грех моей жизни, я несу суровый крест его, стиснув зубы. Ибо самыми любимыми живыми существами для меня потом стали кошки и воробьи. Воробья я тоже однажды в своей жизни подстрелил из рогатки, и он скончался у меня в руках. И нет мне за это прощенья!!! Вообще, в самом раннем детстве я, почему-то, очень любил вот это – кидаться камнями. Родители мне потом рассказывали, что одним из любимых моих развлечений в трехлетнем возрасте, было молча кидаться камнями из-за невысокого забора в проходящих мимо нашего дома прохожих. И я очень ярко из той своей ранней жизни запомнил случай, когда я кинул камень в свою двоюродную сестру Софу. Я и теперь вижу, как камень летит по высокой навесной траектории точно ей в голову. Да…, нет более тяжкого ощущения, чем осознание только что совершенной глупости. Мне хочется эту живую картинку своей памяти, остановить, крикнуть, как-то предотвратить, стереть из реальности. Но я ничего не могу сделать, в отчаянии от осознания своего бессилия. Я вижу, как этот мой камень падает ей на голову, и неизбежное свершается множество раз в моей памяти, и ранит, раз за разом мою душу. Да, в моей жизни были все типичные шалости хулиганства дворовых пацанов: и игры всякие, и лянга, и рогатки, и поджиги (не поджоги, а поджиги – самодельные пистолеты), и бомбочки из селитры вперемежку с углем и еще чем-то. Капли горящей пластмассы, падающие на дорожку из муравьев, спешащих к водопою, мне представлялись бомбометанием напалмом с американского бомбардировщика В-52 в колонну грузовиков, подвозящих боеприпасы для вьетнамцев. Но все-таки, я был не самым отъявленным хулиганом. Как-то умеренно, с оглядкой я этими делами увлекался. Уже тогда меня влекло к воображаемому больше, чем к реальному. Я проявлял разумную осторожность. В другую сторону от деревянной конторы жили хорошие друзья нашей семьи, почти наши родственники. Глава - мой крестный отец, давший мне имя Сергей, герой соцтруда, между прочим, Степан Палыч, уникальная личность тех мест. У них всегда были огромная бутыль с вишневой наливкой и большой сарай, в котором стояли бочка с соляркой и мотоцикл с люлькой. Трех-четырехлетним я, бывало, взбирался на него, и часами представлял себе как им управляю, вожу всех в горы за грибами. Другой бы пытался мотоцикл завести или поджечь, а я представлял, что на нем еду. Вот что значит – воображение у мальчика. Оно может оградить его от множества неприятностей или даже смертельного риска. Нет, конечно, у меня были случаи в жизни, когда я рисковал жизнью. Первое такое приключение случилось со мной, когда мне было уже лет пять-шесть. Была поздняя весна, я уже набивал карманы зеленым урюком. Отец взял меня на работу, он был старшим мастером на буровой вышке. Ну, я с великим удовольствием посмотрел, как ловко рабочие управляются с огромными тяжестями: длиннющими трубами, шлангами, всякими захватными механизмами. Как идет бурение, и как с глубин земли достают образцы пород, керны, как укладывают их в специальные плоские ящики для отправки в лабораторию. Послушал жалобы рабочих на то, как им мешают работать скорпионы и фаланги. Особенно по ночам они собираются со всей округи на свет и тепло, залазят во все щели и укрытия. Чуть зазевался, или прикорнул в отдыхе, а они уже сидят в сапогах или ботинках, в рукавах фуфаек или пиджаков, под одеялом на лежанках для отдыха. Надо быть очень бдительным с этими скорпионами и фалангами, понял я и еще целый час проявлял бдительность. Ну а через час я уже отправился осматривать окрестности. В отдалении от вышки вдоль дороги тянулась высотой метров в 500 почти отвесная гора. Где-то в середине ее высоты виднелась рукотворная круглая дыра. Видимо, это была дыра, проделанная людьми для того, чтобы добраться до чего-то там в той горе. Потому, что перед той дырой в горе все то, что вынули из нее, лежало в виде осыпи из острых камней. Осыпь была тоже очень крутая, но меня это не остановило, я решил посмотреть, что же там, в той дыре, в пещере. Не золото ли, не бриллианты ли и жемчуга в сундуках, наподобие сокровищ графа Монте-Кристо, увиденных мной в кино. В общем, из каких соображений я полез по этой крутой насыпи из камней до самой пещеры, метров на 150-200, я не помню точно. Но вот то, что было потом, я отлично помню до сих пор. В самой пещере было темно и страшно, а когда я повернул назад, вот тут-то, я, наконец, понял, где я оказался и что меня ждет. Ужас охватил меня, когда я понял, что не смогу слезть с этой огромной высоты сам. Страх высоты сковал мне волю. Я хорошо представил, как покачусь по острым камням в почти отвесную пропасть, если хоть один камень под моей тяжестью поедет вниз… Я ревел, в смысле, плакал, я кричал, я ждал, что меня будут искать, но день уже начал клониться к ночи, а меня никто не искал. Страх оказаться в ночной темноте одному в окружении скорпионов и фаланг, и воображение, нарисовавшее мне омерзительную карт