Глава 9. "Я - четвертый. Тот, что крайний, боковой..."
9. «Я Четвертый, тот, что крайний, боковой».
1-го сентября 1972 года утром я приехал в институт для прохождения учебы. Нас собрали на площадке перед входом и объявили, что завтра мы уезжаем на картошку. Что надо иметь резиновые сапоги, верхнюю теплую одежду — телогрейку, и явится к 8 — и на железнодорожную платформу. Я купил сапоги, ватник и на следующий день мы, после нескольких часов езды на электричке и автобусах, оказались в колхозе в районе Серпухова. Нас поселили в школе, в большом здании с просторным стеклянным фойе, расположенном, почему то, вдали от деревни среди колхозных полей. Обувь, сапоги, нас заставили мыть перед входом, потому как на улице всюду стояла грязь непролазная. Снимать сапоги следовало в фойе, и оставлять их там. По школе разрешалось ходить только в другой, сменной обуви. Помню этот строй в тысячу резиновых сапог. Ума и опыта хотя бы подписать свои сапоги у меня не хватило. Утром мы умылись, оделись, и, когда я вышел обуваться, своих сапог, конечно, не нашел. Пришлось в суете скорого построения на линейку надеть первые, подходящие по размеру из оставшихся сапог. Таким образом, первым удовольствием от учебы в МФТИ оказались грибы между пальцев, полученные от неизвестного сокурсника. Это была издержка коллективистской жизни, правда, почувствовал я то удовольствие только недели через две. После завтрака нас построили по учебным группам, и мы начали знакомиться между собой. Все ребята были очень живыми и веселыми. И между нами сразу же образовался такой дух феерической веселости. Каждый из нас стремился как можно ярче и громче продемонстрировать, какой он веселый и никогда не унывающий чувак. Часто шли дожди, иногда легкий снег, было уже холодно, грязь. Поверх своих фуфаек или курток, мы для дополнительного согрева напяливали мешки. Каждый день с утра бегали в деревню за водкой, пили ее, дрожа от холода. Но никогда не унывали и с кожи вон лезли, чтобы показать как же нам хорошо и весело живется. Мне, пареньку из далекой провинции, конечно же, было не совсем уютно среди этих вундеркиндов. Я чувствовал, буквально кожей ощущал, свою недоразвитость, отсталость. Правда, в группе нас таких провинциалов оказалось еще несколько, но тон задавали москвичи. Рядом с ними я ощущал себя гадким утенком, они такие остроумные, находчивые, раскрепощенные. Кроме умения решать задачки из школьной программы, мне предъявить окружающим было нечего. Поэтому я решил для себя, что мне надо срочно развиваться. Я завел себе блокнот и стал записывать в него все интересные шутки, анекдоты, каламбуры. Первой моей записью оказалось: Он был лицом бел, калом бур… Но вот картошка, где наши ряды сплотились и мы узнали кто чего стоит, завершилась, и мы вернулись в лоно цивилизации. В комнате общежития нас оказалось четверо. Каждый из нас мне был интересен, каждый оказал на меня поучительное влияние и наши судьбы сложились по-разному. Номер Первый, мягкий, тихий, скромный, на вид неприметный, из интеллигентной русской семьи, откуда то из центральной России. Он знал уйму песен, очень глубоко, осмысленно пел всего Окуджаву, многие песни Высоцкого и других бардов. Помог мне познать интерес к существованию бардов. Я научился немного играть на гитаре, выучил несколько песен. Время такое было - увлекались бардами, многие из них приезжали к нам выступать. Мне особенно нравились Никитин, Мирзоян, Ким и Галич, последний, правда, был в запрете. За прослушивание могли быть неприятности, но мы слушали. Цыганочкой Алика Мирзояна, вернее, одной из его песен на мелодию цыганочки, я в совершенстве научился ему подрожать и пел ее с яростным наслаждением несколько лет. «Играет день в своих лучах весеннею погожею. И ложь повисла на губах улыбкой замороженной…» Интересы Первого витали далеко за пределами учебных аудиторий и после первого курса его отчислили за неуспеваемость. Дальше мои музыкальные вкусы стали смещаться в сторону рока. Прелести песенок типа «…Ласточка моя, солнышко лесное…» выше моего понимания. Другой мой сосед по комнате, Второй, был противоположностью номера Первого. Энергичный, задиристый, иногда резкий, он поначалу удивлял нас эрудицией и своими способностями в физике, посмеиваясь над нашей скромностью, «он над нами издевался, ну сумасшедший, что возьмешь», в общем. Он был из Рыбинска, и родители его часто присылали ему посылки с копчеными лещами. Ну а там, где копченая рыба — там и пиво. Потом пошла и водочка. В общем, я думаю, вот эти посылки от родителей с копченой рыбой, они лишили советскую науку светила в области физики, нового Ландау, в лице спившегося номера Два. В конце второго курса однажды ночью мы проснулись от чертыханья и кашля со стороны его кровати. Лежа на спине, энциклопедист и потенциальный Ландау, чуть не захлебнулся в собственной рвоте. Из него вырвалась так называемая кофейная жидкость. Тогда мы узнали, что такое кофейная жидкость и что она — признак белой горячки. Участь номера Два была решена — он был отчислен после второго курса. Интересно так же сложилась судьба третьего нашего сожителя по первому курсу. Номер Третий был старше нас года на три, внешностью он был похож на бульдога, плотный, коренастый, с толстой курносой мордуленцией. После армии, он был грубоват, прямолинеен, по-армейски пошловат и знал множество таких же армейских прибауток. Любимой прибауткой у него была фраза — «И что, мне теперь усраться, что ли?». Нахрапист, властен, ну прямо сержант, да и только. С самого начала деканат определил нам его старостой группы. А вскоре по рекомендации того же деканата он был избран комсомольским вожаком, секретарем комитета комсомола всего курса факультета. И вот на четвертом курсе, вдруг, комсомольское собрание, персональное дело. Оказалось, в общежитии четыре года кто-то занимался воровством. У меня старинную икону спер с чумадана, гад. На факультете был оперативный штаб дружинников, который все эти годы пытался вычислить, выловить вора. Вор был очень изворотливым, дьявольски хитрым и умудрялся из года в год тайно похищать студенческие стройотрядовские заработки. Наконец, все нити подозрений, как оказалось, свелись к нашему комсомольскому вожаку, представителю армейского духа в наших рядах. Его подкараулили в засаде и взяли с поличным. Оказалось, клептомания у него, и что он из очень обеспеченной семьи, отец у него полковник КГБ, начальник областного управления. До физтеха сын поступил в военное училище, там его тоже поймали на воровстве, выгнали из училища и определили в армию. Но папаша его устроил у себя под боком, состряпал нужную характеристику, скрыл прошлое и пристроил сына в наши ряды. Вообще-то это был исключительный по редкости случай. Чтобы так вот явно вскрылся омерзительный случай из жизни строителей коммунизма! Обычно такие провалы людей «високого довэрия» Партии и КГБ простому народу были не ведомы, скрыты завесой секретности. Некий флер МФТИ, как острова разума и справедливости, видимо, сыграл свою роль в том, что такая неприглядность смогла выбраться наружу. В любом другом месте это было бы крайне маловероятно. «Моральный кодекс строителей коммунизма» стоял на страже интересов советской элиты. И был хорошей ширмой, высшей формой лицемерия и демагогии в СССР, для прикрытия гнусных делишек тех самых «строителей коммунизма». Вседозволенность, безнаказанность, право распоряжаться людьми, их судьбами магнетически влекла в ряды партии и КГБ самых отъявленных, самых изворотливых негодяев. Любой ценой, иногда неимоверными усилиями продирались они к власти, и правили там свой балл. Это был случай, как в капле воды, отразивший гнилую сущность коммунистической морали, главный принцип социализма — кому многое дано, тот со многих и спрашивает. Может быть, где то, кроме кино, были или есть благородные честные партийные функционеры и КГБешники, на моем жизненном пути они не встречались. Да и вообще во всякую власть может пойти только человек низменного внутреннего содержания именно для того чтобы насладиться своими садистскими наклонностями под прикрытием закона. Нормальному человеку не придет в голову искать безраздельного властвования над людьми. Нашим собранием нашего комсомольского вожака — воришку отчислили и из комсомола и из института. Но через год, наверняка, папаша его восстановил, или пристроил в другом месте. Таким странным образом, из четверых первокурсников нашей комнаты до выпуска добрался я один, Четвертый. «…Я Четвертый, тот, что крайний, боковой. Так бежал, ни для кого, ни для чего…» На распределении по окончанию учебы выяснилось, что судьба моя была предрешена еще при поступлении. Мне было предписано ехать в Челябинск-70, для дальнейших расчетов советской бомбы. Поехать то, я поехал, да только вот жить в глуши, в лесу, рядом с местом ядерной катастрофы 57-го года мне быстро расхотелось. Уж очень мне хотелось пожить. Как говорила бабочка однодневка, люблю пожить!!! Комитетчики, эти суровые седые люди, предупредили меня, мол, уедешь — на интересную работу и научную карьеру в своей жизни поставь крес