Глава 13. О еде, религии, Исааке Ньютоне.
13. О еде, религии и Исааке Ньютоне.
Мои отношения с едой начались с самого детства, одним из ярких украшений того самого раннего детства в моей памяти осталась клубника. Мать моя всю нашу жизнь покупала для меня все самое лучшее, все самое дорогое. До сих пор не могу отбить у нее этой привычки. Свежая клубника, хорошо вымытая и обильно посыпанная сахаром, что может быть лучше! Вообще родители меня всегда баловали так сильно, как только можно. Я был очень требователен — хотел иметь все. Если где то, в магазине или на базаре, мне что-то приходилось по вкусу, я начинал гундеть — Купи! На отказ я отвечал истерикой. Я падал спиной на землю, закатывал глаза и орал что было сил — Купи! Единственным способом остановить эту отчаянную бурю эмоций было уступить моему требованию. Поэтому если уж родители меня брали в общественное место, то основательно запасались деньгами на покупки для меня игрушек. Когда мне было уже лет пять, мы летом отправились в отпуск в Россию на историческую родину отца, в Старый Оскол. Первым делом мы попали в Москву, и на пару дней остановились у моей тетки в Тайнинке. Тетка угощала меня простоквашей. Она каждый день покупала молоко, разливала его по нескольким небольшим стопкам и оставляла их в столе. У меня в памяти эта простокваша осталась как большое лакомство. Еще в Москве мне, почему то, страшно нравились вафли, причем, только одного сорта — ягодные, в такой розовой упаковке. За пачку таких вафель можно было купить мое полное расположение к себе. Вообще, в детстве я был очень не равнодушен к еде, после десяти лет я был несколько полноватым, как мне казалось, мальчиком. Всегда боялся растолстеть, боялся слова «жирный», боролся со своей полнотой и ограничивал себя в еде. В Красногорске мы жили тоже в коттедже на четверых хозяев, у нас были сарай, курятник, летний душ, небольшой участок земли с парой грядок клубники и несколькими фруктовыми деревьями. Одно дерево стояло рядом с сараем так, что осенью его ветки усыпанные белыми и очень сладкими персиками свисали над его крышей. Я приходил со школы, брал из почтового ящика газеты, брал будильник, взбирался на крышу сарая, ложился под ветки со спелыми персиками, и, часами читая большие серьезные статьи на нравственные темы из «Известий», позволял себе съедать не больше четырех персиков в каждые 15 минут. После окончания персикового сезона я садился на диету, сам варил себе рисовую кашу на воде, и сбрасывал лишние килограммы персикового безумия. От нескольких дней в Тайнинке у меня в памяти осталась еще одна яркая картинка: мать на улице разговаривает с какой-то тетей. Я кручусь рядом, ем мороженое, вкуснейшее мороженое, самое вкусное в мире московское мороженое, пломбир в вафельных пластинках за 13 копеек, и слежу за тем, как высоко в небе жужжит спортивный самолет, выписывая фигуры высшего пилотажа. Поднимается вертикально вверх, зависает, переворачивается, падает вниз и потом выходит из пике. И вот мы уже в Старом Осколе, где на улице Матросова в родном для отца доме, в котором он пережил немецкую оккупацию, живет моя бабушка, а напротив две ее сестры. Бабушка относится к нам с матерью прохладно, подозрительно. Центр Старого Оскола тогда, располагался на возвышенном плато, в западном направлении от него резко вниз и высоко спускалась булыжная мостовая. Такая дорога выложенная булыжниками как на красной площади в Москве. Нигде больше такой не видел, только в Старом Осколе и в Москве. Сразу за этим спуском справа возвышалась церковь и за ней направо шла улица Матросова. Теперь, конечно, ничего этого давно нет. А тогда бабкин дом выходил стеной на улицу, а за домом вниз уходил очень запущенный, заросший малиной сад. Дальше сад плавно переходил в обширный луг с небольшой речкой. В дальнем конце луга под возвышением плато проходила железная дорога, узкоколейка. По ней иногда уныло тянулись вагоны с какой-то рудой под тревожные как в фильмах Михалкова далекие гудки паровоза. У бабушки был, не известно, откуда взявшийся старый футбольный мяч. Я, бывало, пинал его, целясь по входным воротам, они громыхали под каждым ударом. Бабка начинала ворчать и гнать меня на улицу. Я убегал вниз к малине, наедался от пуза, и убегал на речку. В речке водились пескари и небольшие рыбешки под названием «игла». Мы с мальчишками ловили там рыбу довольно необычным способом, с помощью сачка. В середину большого сачка кладется приманка, и сачок опускается глубоко в воду. Через какое то время сачок вынимается, и рыба привлеченная приманкой оказывается в руках рыбака. Еще у моей бабушки был большой мужской велосипед. Я был с ним одного роста, однако, научился на нем кататься и даже стал ездить к Дяде Паше, моему двоюродному деду, в старый город километра за два. У него тоже была бабка и еще у них были коза и русская печь. Козу они доили, а в печи пекли молоко, получалось топленое козье молоко. Такого вкусного молока я больше никогда не пробовал. Дядь Паша пару раз брал меня с собой на рыбалку, на большую речку, Оскол, ловил красноперок. Красота этих рыб была неимоверная и напоминала мне елочную игрушку. Пораженный красотой этих рыб, я остался на всю жизнь страстным поклонником рыбалки. Напротив бабушки в низенькой избенке жили две ее сестры. Одна из них светлая, тихая, набожная, другая наоборот темная, шебутная грешница, любительница вишневой наливочки. У них был большой виш