Глава 16. Воспитание патриотизма и возрастные метаморфозы.
16. Воспитание патриотизма и возрастные метаморфозы.
Признаки времен, обрывки воспоминаний как мы жили в СССР. Как мы были не устроены в бытовом плане. Дефицит, коммуналки, скабрезные надписи на стенках общественных сортиров. Но кто они, кто делал те надписи, и кто вообще были мы сами? В лето 77-го года нас, студентов, повезли на сборы сдавать госэкзамен по военному делу в окрестности города Остров-3 Псковской области. Это самое жаркое место на всей Земле! Хотя я и прожил пять лет под Ташкентом, где каждый день летом температура воздуха выше плюс 40-а, самое жаркое место на Земле для меня – Остров -3. По приезду мы были переодеты в солдатскую форму старого образца, которой на складах оставалось неимоверное количество после Отечественной войны. У гимнастерки того образца пуговицы плотно застегивались на шее. И мы, конечно, по уставу должны были всегда быть тщательно застегнутыми на все пуговицы. Начиная с первого дня нашего пребывания в лагере, наше обучение заключалось в бесконечной муштре на плацу. В отработке строевого шага, во вживании в армейскую среду, в выработке навыков выживания в чрезвычайно тяжелых армейских условиях. Полчаса марширования под палящим солнцем с наглухо застегнутыми воротниками, и мы были мокрыми от пота. Чем больше пота, тем меньше проницаемость ткани для воздуха, и без того очень плотной, и тем жарче и больше пота. К концу дня и гимнастерку и галифе можно было подвергать режиму отжима, а к утру, подсохнув, эта одежда от соли превращалась в нечто подобное панцирю. Уже на второй день нашей армейской выучки мы ощущали себя членистоногими с наружным хитиновым покровом, кем-то вроде жуков или омаров. Эти мучительные наши страдания усугублялись еще одной дикой напастью. Комары, огромные, с голубиное яйцо, отчаянно голодные, тучами кружили над нами привлеченные, видимо, запахом пота. Запах от нас, очевидно, им был слышан за десятки километров. Стоило кому-то остановиться в движении хоть на пару секунд, как все открытые части тела смельчака тут же покрывались темной массой злых кусачих тварей. Проведя по тому месту ладонью руки, он обнаруживал там потоки крови. Постоянный зуд от последствий укусов даже сквозь толстую броню наших хитиновых покровов и желание избежать новых, не давали нам возможности остановиться в нашем беспрерывном движении. Да, движение – это жизнь, говорят. Но такой жизни ни кому не пожелаешь. Это был живой танец на раскаленной сковороде длиной в месяц. Дневные мучения не прерывались и по ночам. Это были ночи отчаянной бессонной борьбы за наши жизни с теми же комарами. Тесная казарма с двухъярусными кроватями на 100 человек. Все дышат, форточку открыть ни в коем случае нельзя из-за комаров. Жара неимоверная, духотища, ощущение как по тебе ползут струйки пота, проклятия всему остальному миру! Первые три часа после отбоя проходят в отчаянных попытках выловить всех тех экземпляров звенящей братии, что проникли в казарму днем. И только под утро, на рассвете, когда чуть попрахладнеет и все комары уничтожены, удается вырвать часок сна. И снова вечный бой, беспрерывный танец на раскаленной сковороде. Не помнятся какие-либо наказания. Ну, видимо, были там какие-то дежурства на кухне с чисткой картошки или какие-то бдения на постах, гаупвахты. Но ясно помнится атмосфера какого-то неимоверного психологического насилия или даже ненависти. Такое ощущение как будто люди с цепи сорвались. Не страх, но когда на тебя орут, унижают почем зря, и ты не можешь, не имеешь права ответить, это, однако, действует. Действует очень подавляюще. Весь этот месяц молоточек в висках: «Только бы выжить, надо как-то вытерпеть все это, выжить!» Какое-то остервенение поселилось в нас, оно светилось в наших глазах. Мы, такие милые, добрые, веселые, дружелюбные всегда, теперь в течение первых двух-трех дней ужаснейших условий превратились в остервенелых, озлобленных, доведенных до отчаяния животных. «Только бы выжить, не сорваться, не свихнуться, дожить до конца этого кошмара» - стучало у каждого из нас. Командиры - офицеры и старшины, сержанты, что из наших же, озверели на глазах и упивались своей властью. Бесконечные, бессмысленные придирки, унижения за запылившиеся сапоги или расстегнутую пуговицу. Нет, чтобы бить, не видел, не знаю. Нас, видимо, все же, как интеллектуалов жалели. Но страх наказания почему-то был, было и ощущение собственной ничтожности, забитости, беззащитности, животной покорности. Да, именно в этом и была цель военных сборов. Госэкзамен по военной выучке, там, военной специальности, научить ходить строем и орать задорные маршевые похабные песни типа «Полюбил меня механик молодой, завалил меня в канаву с головой…» – это просто предлог. А настоящая цель – лишить человека индивидуальности. Ввести неопытного юнца в психологический нокдаун и внедрить в его сознание то, что он – дерьмо, ноль, ничто, одна из песчинок, из которых состоит масса. Он - ничто в отдельности, но частичка массы в толпе. Это понятие является ключевым понятием коммунистической морали. Говорили «равенство», «братство», имели в виду одинаковые, стандартные песчинки, составляющие массу, толпу. Песчинка – ничто, безликая толпа – все. Отсюда единомыслие, единообразие, «наша сила в единстве», «так победим», «весь мир разрушим, а затем…». Ни каких разночтений, ни каких сомнений, ни каких, тем более, споров. Кто сомневается, тот враг, а враг, если он не сдается, его уничтожают. К этому все идет и теперь. Армейские уроки в той далекой стране не проходили бесследно. Одни их быстро забывали и легко возвращались к нормальной жизни, предаваясь ее радостям, удовольствиям. Другие, особенно те, что после срочной двухлетней службы, их хорошо помнили всю жизнь. А тем, кто их сильно забывал, им предоставляли возможность вспомнить. В фильме «Место встречи изменить нельзя» есть эпизод, когда Жиглов проводит легкую выволочку Шарапову за то, что тот оставил не в том месте «дело». На самом деле, это всего лишь легкий контур, намек на методы воспитания из арсенала воспитателей патриотизма в СССР. В реальности Жиглов, образно говоря, «поставил бы Шарапова на колени», «заставил бы землю жрать», «клясться в вечной верности себе и родине заодно». Цензура, конечно, не дала бы Говорухину показать истинное лицо воспитателей. Человека могли, например, за то, что он попросил секретаршу своего начальника напечатать какую-нибудь постороннюю для организации бумагу на печатной машинке, «сравнять с землей». Первый отдел по этому поводу мог начать расследование, поднять все обстоятельства жизни нарушителя, поднять персональное досье. Предъявить обвинение в том, что тогда-то там-то анекдоты рассказывал, там-то такие-то высказывания допускал. – «Вот ты, гражданин, в присутствии таких-то людей заявили-с, что хотели бы отправиться в плавание на научном корабле с заходом в иностранные порты, и хотели бы иметь валюту, выдаваемую в таких плаваниях, так? Это пахнет изменой родине!!! Родину не любишь? Кто еще с тобой работает? Будешь говорить? Признай свою вину и на свободу с чистой совестью». Свирепостью и абсурдностью обвинений можно отправить неопытного человека в сколь угодно глубокий психологический нокдаун. «Волки позорные» беззастенчиво этим пользовались и сейчас пользуются. Миллионы не миллионы людей, находясь в таком психологическом нокдауне, в СССР писали друг на друга доносы, стучали. Нет, и не только в сталинские времена, в 80-е годы «волки позорные» «предьявы от стукачей кидали» по поводу плавания на научном корабле. Микрофонов то не было. Любить родину в той стране часто означало элементарную подлость. Говорили в СССР (Талейрана формулировка), патриотизм – это последнее оправдание подлеца. Последнее, не последнее, какая разница? Этот лозунг вполне мог бы быть статьей конституции СССР. ______ Как услышал в общаге, не перестаю быть в восхищении. Это не просто великая музыка. Это музыка космического масштаба. Мне кажется странным, что ее смогли создать земные обитатели. Ее принесли на Землю инопланетяне. Как, как человек смог додуматься до таких великих творений?!!! Pink Floyd для музыки – это явление масштаба существования интернета! Даже великие произведения Битлз можно понять и представить, как создавались. Сначала были годы исполнения чужих песен, накопление материала, робкий протест против устоявшегося. Когда-то вырвалось первое движение души в первой собственной песне. Запомнилась где-то кем-то сказанная фраза, сочетание нескольких звуков. Пинк Флойд шли похожей дорогой. Они были обыкновенной, заурядной группой - альбом «Уммагумма». Тоже экспериментировали, годами искали новые звуки. И вдруг, как взрыв сверхновой, гениально и просто! Простому человеку, вот мне, невозможно представить, как им вдруг удалось заглянуть в обратную сторону сознания, по другую сторону смысла. «Dark side of the moon». Обратная сторона луны – это же обратная сторона сознания. Первая вещь, несколько минут звучат в основном два главных аккорда, плавно перетекая из одного в другой, в совершенно новом тягучем ни кем ран