н». Главнокомандующий, один имеет право думать и все решать, а что он придумал? — «Пилите, Шура, скоро будет золото». Думать и придумывать некому. Для того чтобы понять, что сейчас надо воевать не столько танками, самолетами и вертолетами, сколько, хотя бы, беспилотниками, даже на это главнокомандующему пришлось потратить полгода и десятки тысяч жизней простых солдат, наших воинов. А где они были, генералы и главнокомандующий — эти надутые индюки, когда азербайджанцы с помощью турецких беспилотников за неделю разнесли всю армянскую артиллерию и танки? Где они были, я вас спрашиваю? Сами ни на что не способны, так хоть увидели бы по телеку, как это делается. Да, простые солдаты, воины, они воюют не щадя себя, они герои, но те кто должны думать и придумывать, где они, я вас спрашиваю? Теперь они вообще свою бездарность хотят оплатить ядерным апокалипсисом, как вам это нравится? Не смогли, имея колоссальное преимущество, придумать, как надо правильно воевать и победить, так разнесем полмира, только бы не лишиться власти, так получается. ___ Моя жизнь в Алма-Ате, конечно, не ограничивалась лазаньем по деревьям и сенсационными теориями происхождения человека. В этом счастливом для меня городе слова «приключения, игры, познание мира» и «удовольствие» воссоединились в одно понятие. Имея свободу, я посвятил себя этому удовольствию. Здесь все для меня было внове. Недалеко от нашего дома был крематорий, из трубы которого всегда подымался сизый дымок. С трепетом обходил я, окруженный высоким забором, тот неказистый домик по противоположной стороне улицы. Еще выше, где-то в километре, был никольский базар и при нем никольская церковь. Один раз из любопытства побывал там. Сама церковь величественная, как мне казалось, попы в длинных черных рясах, покой, тишина, безлюдье. Внутри шик-блеск-тру-ля-ля, золото, тонкий голосок что-то гнусавит. По всем улицам Алма-Аты в те времена кроме плодовых деревьев росла какая-то трава, которую всюду же обливали чем-то желтым и очень вонючим. Через годы, выяснил для себя, что травой той была конопля. Да, в Алма-Ате, прямо в городе частенько росла конопля. Кстати о свободе - мать моя вскоре по приезду серьезно заболела и пролежала в больнице полгода, тетка много работала на секретном заводе, а ее муж был разбит параличом и сдерживал наши мальчишеские похождения не больше чем комнатное растение. Как и все дети в том возрасте 9—10 лет, мы с двоюродным братом заболели собирательством, накопительством и духом конкуренции. Началось с того, у кого лучше и больше спичечных этикеток. Для усиления своих позиций мы начали обследовать окрестные улицы в поисках спичечных коробков. Выяснилось, что больше всего таковых в мусорных урнах, и настоящим Клондайком для нас оказался отстойник железнодорожных составов на станции Алма-Ата II. Там поезда со всего советского союза очищались от мусора, и этот мусор сваливался в мусорные контейнеры. Мы смело ступили на стезю мусорщиков. После пары недель копания в мусоре мы случайно обнаружили специальный магазин, в котором можно было сравнительно недорого покупать эти спичечные этикетки отличного состояния сотнями. Держа в руках пару сотен этих разноцветных миниатюрных картиночек, мы ощущали себя миллионерами, эдакими Рокфеллерами, на вершине славы и величия. Но для покупки этикеток необходимо было иметь такие звонкие металлические кружочки под названием деньги. Так что, наши мусорные изыскания продолжились. Только теперь мы перешли на поиск бутылок. С началом лета наш энтузиазм по поводу спичечных этикеток поугас, а с осенью возродился, перейдя в коллекционирование марок. Там было интересней, марки различаются не только сюжетами, принадлежностью разным странам, но главное, ценами. По ним можно изучать географию, можно окунаться в историю и политику. Лето, каникулы… все лето мы пропадали в парке Горького. Вход туда был бесплатный, и там было множество самых интересных забав. За входными воротами открывался вид огромных величественных сосен, внутри море всяких аттракционов: качели, карусели, детская железная дорога, тиры, маленькие и два больших озера, пионерское и комсомольское, на которых можно было плавать на лодках и катамаранах. Парк был необъятных размеров, не помню его границ. И все это было в нашем безусловном владении, были бы деньги. Мелочь мы добывали поиском бутылок, родители, иногда что-то подкидывали. Но уже тогда у меня образовалось понимание, во-первых того, что всего желаемого можно добиться, а во-вторых, надо только научиться добывать эти маленькие металлические кружочки. Летом, в жару, мы пропадали в парке с утра до ночи, в основном купаясь в озерах вопреки запрету. В центре одного из озер был ресторан, к нему вел мост, под которым свободно проходили катамараны. Любимым развлечением у нас было нырять с этого моста под одобрительные взгляды посетителей ресторана, и свист милиционеров. Еще одним - цепляться за проплывающие мимо лодки и катамараны под визг и фырканье девчонок и женщин. На одном из маленьких озер часто проходили соревнования по радиомоделированию надводных или подводных кораблей. В тире соревнования в стрельбе по мишеням из мелкокалиберных винтовок. Жизнь в парке кипела до самого заката. На обратной дороге, в троллейбусе я, бывало, стоял рядом с водителем, слушал электрический треск в переднем щитке и следил за всеми нюансами сложного вождения этой неповоротливой громоздкой машины в недрах города. Мне непременно хотелось стать водителем троллейбуса. Тетка моя была женщиной полной, рыхлой, все время жаловалась на множество болезней, на печень, почки, сердце, ей нельзя было поднимать больше двух килограммов. Казалось, и она нам все время об этом напоминала, что здоровьем она очень слаба. Не то, что я думал, что она скоро умрет, но в моем представлении она была недолговечным созданием. Однако она прожила еще 49 лет и умерла в 2014 году. А в том 1965-м ей на работе выделили участок земли под дачу на, так называемом, 47-м километре шоссе в сторону Талгара. Мы с весны ездили туда каждую субботу и воскресенье в таких маленьких автобусиках с носом, разравнивали тот участок, сажали и поливали овощи, арбузы, дыни. Я узнал, откуда берутся на базарах помидоры, огурцы и все такое. Осенью мы сажали фруктовые саженцы и начали строить домик. Через год нашего пребывания в Алма-Ате отец уговорил мать, и мы вернулись в Красногорск. ____ Сегодня мне ни чего не приснилось. Но открыв глаза и взглянув на потолок, я вдруг вспомнил, как однажды сдавал свою квартиру квартирантам. Здесь такая логическая цепочка приключилась, такой «стремительный карамболь» перекинулся от сдачи квартиры к чернобыльской катастрофе, далее к поездке в Москву за дипломом и, наконец, к тому вопросу – почему в моей жизни случилась именно такая цепочка событий? Задумался о том, как я приходил к тому или иному решению, что заставляло меня поступать именно так, а не иначе. Не было ли во мне какой-то тайной направляющей силы, извне выбирающей мне путь? Я стал вспоминать и согласился: нет, у меня не было никогда каких-то готовых решений. Чтобы я точно знал, как поступать в той или иной ситуации – такого не было точно. Правда, я, не то, чтобы знал, но догадывался о том, чего не следует делать. Не было у меня в жизни точных координат, направления пути, но были почти всегда ограничительные флажки туда, куда не следует держать направление. В 1972 году я понимал, что для того, чтобы ничего не делать, нужно как следует потрудиться. Во Фрунзе была неустроенность, и потому ничего не оставалось кроме как ехать поступать в московский ВУЗ. В 1978 году на комиссии по распределению в МФТИ мне предлагали три варианта трудоустройства – институт Патона в Киеве, астрономическую обсерваторию на Северном Кавказе и Челябинск – 70. Я никогда до той поры в тех местах не был, и у меня были самые радужные представления и о Киеве, и о Северном Кавказе. Не было слов свыше, что там суждено случиться кровавым войнам, но был элементарный просчет вероятности неблагоприятных событий, который внушил мне категоричный отказ туда ехать. Я представляю, каким кошмаром обернулась бы моя жизнь, если бы выбрал тогда Киев или Северный Кавказ! В 1986 году, когда случилась чернобыльская катастрофа, и родина-мать наставляла, мол, все едут и тебе надо отправиться на ликвидацию последствий, я просто понимал, знал мерзость происходящего и догадывался, что мне не следует туда ехать. Но я точно знал, что это очень хорошо, что есть люди, которые, бросив все, отправились грудью защищать страну и человечество от «мирного атома». И в 1997 году, когда на образовавшиеся долларовые запасы я мог купить примерно 15 таких вот квартир, в потолок которой я сейчас смотрю, не послушал совета родины-матери - купи трехкомнатную квартиру. Да, купил бы хоть что-то тогда, сдавал бы потом, лишил бы себя потребности зарабатывать и превратил бы свою жизнь в собачью – лежишь, ничего не делаешь и ждешь обеда. Но я полагал, что в Киргизии начнется война и убежище придется искать лучше всего в США или в Европе в статусе беженца. Война в Киргизии все-таки началась именно там, где я когда-то родился, но она, пока локальная и статуса беженца не дает. А сдача квартиры мной случилась году в 2006-м. Сколь разными бывают люди! Всего их у меня было трое квартирантов. Первый, мужчина очень респектабельный, приехал на крутой машине, ни слова не говоря, выложил